Глава 1
Гиём плотно затягивает ремешок на седельной сумке и обнаруживает, что последние приготовления к отъезду закончены. Нагруженный поклажей Вольтер нервно мотает хвостом и всё поводит головой, будто пытается вопросительно оглянуться на Гиёма. Тот под низ обхватывает шею своего благородного, серого в яблоках скакуна и ободряюще похлопывает коня ладонью по ней.
— А у нас с тобой свой путь, старый друг Вольтер, — говорит Гиём и печально ухмыляется.
Вольтер двигает ушами, понимая, конечно, и преданно лижет подставленную ему руку. Вслед за этим Гиём обходит лошадь и привычным жестом целует её в породистую морду — в нос. Так он напоминает самому себе, что не будет совсем один, он отбывает со своим лучшим другом; и гладит коня между его блестящих умом тёмных глаз.
Дальше, Гиём с меланхолией на лице окидывает взглядом место своего укрытия — и залитый солнцем двор, и стойла, и маленький огород, и мастерскую. Он породнился с этим убежищем за пору деятельности Чёрного тюльпана и особенно за последнее время. Гиём неизбежно вспоминает те разы, что проводил здесь: пересчёт награбленного у знати и обработку ран, и как они ели дичь и похлёбку с очага и распивали их добротное пряное руссильёнское с казавшимся тогда безусловно верным Бриньёлем…
Какой простой была та жизнь.
За спиной у него привычно скрипят вращающиеся лопасти мельницы, да шуршит вода в речке. Поднимающийся ветер полощет свободную рубаху на его теле и холодит оголённую грудь через вырез. Гиём прикрывает глаза и запоминает и это тоже.
Затем, с тяжёлым сердцем говорит себе: «Il est temps de partir» [1].
Но не успевает он сказать это про себя, как резко поворачивает голову на звук скорого приближения всадника со стороны рощи. Гиём закатывает глаза.
Он ждал этого момента и ничуть не сомневается, кого именно принесла нелёгкая.
Лошадь Жюльена с самим Жюльеном стремительно въезжает за ворота, копытами взметая облако дорожной пыли. Когда тот уверенно останавливает возбуждённое животное, Гиём отдает ему должное: его брат управляется с ездой гораздо лучше, чем по прибытии. И в целом, он изменился за считанные дни куда сильнее, чем за последние четыре года. Чёрный тюльпан наконец-то придал ему уверенности в себе.
Жюльен перед ним, сейчас, — когда они оба в облачении Тюльпана, — предстаёт почти его точной копией. Не считая шрама, само собой. И всё же, странное дело — в отличие от самого Гиёма Жюльен действительно выглядит как тот, за кем последует толпа, а вовсе не как дерзкий разбойник. Гиём дивится и усмехается про себя тому, как всё повернулось. Ведь у него в ушах по-прежнему стоят восторженные возгласы братца о том, что он родственник самого Чёрного тюльпана.
Жюльен спешивается и устремляется к Гиёму, глядя на него с тревогой, но улыбаясь с облегчением.
— Ох, Гиём! Я уже думал, что не найду тебя! Что ты здесь делаешь?
— Что ты здесь делаешь? — строго откликается Гиём. — Почему не кружишь свою красивую невесту в танце на площади?
Гиём не скрывает своего раздражения, потому что предпочёл бы запомнить брата таким, каким видел его издалека, когда уходил: счастливым, смеявшимся, влюблённым победителем в хороших руках.
Брови Жюльена от его слов ползут вверх в извечном выражении впечатлительного удивления.
— Я бросился искать тебя! Ты так рано ушел с праздника и, честно тебе сказать, я так и не понял, почему.
Гиём принимается делать вид, что всё ещё занят приготовлениями, и лишний раз перепроверяет поклажу.
— То не мой праздник. Сегодня чёрный день для аристократии, а я всё-таки граф, если ты забыл.
— Но… Почему ты опять говоришь об этом?
Гиём мрачно хмыкает себе под нос. Правильный вопрос здесь: почему он не выговаривает и сотой доли. Как это ни не трезво, но Гиём всё ещё злится, что не разбил в пух и прах обожаемого его наивным братцем, высоколобого идиота Руссо, — будто выскажи он Жюльену каждую свою мысль на счёт марающего бумагу «учения» тогда ночью, Нация бы сейчас не жила и не здравствовала.
Но, разумеется, на самом деле, Гиём злится на себя за то, что недооценил настроения третьего сословия, пока не дошло до всенародной смуты.
Он сдерживается и на этот раз. И то — только потому что нет смысла спорить об уже случившемся.
— Потому что мои взгляды не изменились, — припечатывает Гиём. — Я был и остался единственным мудрецом во всём этом безобразии.
И, не давая втянуть себя в пустое сотрясение воздуха интеллектуальной вознёй, Гиём тут же спрашивает:
— Зачем ты меня искал?
Удивительным образом, Жюльен тоже сдерживается от своего приставучего политического дискурса. Гиём заметил, что он вообще, как будто бы, стал менее занудным в разговорах с ним после того, как Гиём вызволил его из тюрьмы и спас от прогулки к эшафоту, чуть сам на не загремев на висельницу.
Жюльен снимает крестик со своей шеи и передаёт ему в руки.
— Я вспомнил, что так и не отдал тебе твой крестик.
Гиём берёт предмет в ладонь и осматривает его, неосознанно нахмурившись. Он впихнул крестик Жюльену, когда пытался прогнать его.
На мгновение к нему возвращаются и безлунная ночь, и оповещающий всю тюрьму звон, и охвативший вслед за болью от ушиба бедра страх, и жёсткая сухая трава на камнях под ободранными при падении руками. Тогда он действительно, единственный раз в жизни попытался быть героем, шипя на Жюльена из темноты, чтобы тот убирался к чёрту, сейчас же, что я тебе сказал! А младший брат во второй раз в жизни по-настоящему воспротивился ему, и дотащил на себе, и помог взобраться на Вольтера, пропуская неблагодарную ругань мимо ушей и уговаривая надрывным шёпотом. Те слова тоже возвращаются к Гиёму, видимо, оставшись с ним навсегда.
Не бойся, Гиём, я тебя не оставлю. Нам нужно только выехать отсюда. Помоги мне и мы успеем. Я не брошу тебя. Я люблю тебя.
Гиём потом пытался добиться от Жюльена, почему этот идиот ослушался его, не оценил его жертву и, в конце концов, чуть не погубил их обоих. Ведь в темноте он не мог разобрать наверняка, насколько серьёзно Гиём пострадал от падения. А Жюльен отвечал, что стоял рядом и, вроде бы, видел, что высота была не такая уж и большая; что он как-то понял, что охранник осёкся, потому что не увидел крови на белой рубахе; что он просто знал, что они успеют, потому что не чувствовал, что они расстанутся.
Гиём с усилием поднимает глаза на брата.
— Спасибо.
Жюльен застенчиво улыбается ему. Гиём опускает голову и возвращает крестик на привычное место. Тот дорог ему вовсе не из-за Бога, иначе бы в его библиотеке не занимал почётное место Франсуа-Мари [2]. Но теперь к воспоминанию о родителях добавилось и воспоминание о Жюльене тоже.
Жюльен пробует продолжить разговор.
— Ты здесь один… А где же месьё Бриньёль?
— Уехал, — отзывается Гиём полуправдой, удерживая детали о том, из-за кого Бриньёлю, до того послушавшемуся его, как охотничий пёс голосу хозяина, пришлось уйти. — Я тоже уезжаю.
Жюльен приоткрыват рот и поражённо таращится на него.
— А?! Куда?
— В Испанию.
— В Испанию?! Как же твоя травма?
— Она не так серьёзна, врач сделал уже всё, что мог, и в Испании я и подлечусь. Воздух там на море, говорят, подходящий.
— Но, Гиём, я не понимаю тебя…
Гиём жёстко прерывает Жюльена, повышая голос так, что он начинает грозно отражаться от пространства двора:
— Чего ради мне оставаться здесь, когда моё имение скоро разграбят? — Гиём наступает на брата с недобрым пищуром. — Культура и богатство, мой дорогой, отталкивают людей только на страницах книг. Если они не такие же простодушные идеалисты, как ты сам. В чём ты скоро убедишься. Попомни мои слова.
Из-за его категоричных интонаций Вольтер принимается перетаптываться на месте и беспокойно фырчит, верно, решив, что где-то поблизости враг. Гиём пользуется возможностью отвлечься и принимается успокаивать коня, поворачиваясь к растерянному Жюльену спиной.
Впрочем, тот быстро находится со словами и принимается убеждённо возражать:
— Нет-нет, твои опасения беспочвенны. Тебя ни за что не тронут. Теперь ведь все знают, что ты… мы были Чёрным тюльпаном!
Жюльен подходит к Гиёму так, чтобы попытаться заглянуть тому в лицо, нервно улыбаясь и качая головой. И объясняя дальше в попытке развеять чужие сомнения, он сдаётся своей привычке размахивать руками от чувств.
— Весь ликующий народ на твоей стороне. Люди верят в тебя! Ты сияющий, горящий символ, как я тебе и говорил! И чёрный тюльпан станет самым желанным цветком в вазе в каждом доме! Твоя легенда звучит на улицах громче, чем когда-либо!
— Ах, да, — усмехается Гиём, невесело скалясь. — Моя легенда.
Он уже успел соскучиться по тому времени, когда его образ принадлежал ему-одному и только боязливые перешёптывания такой же знати в салонах приятно щекотали его самолюбие. Разве же он мог подумать, когда грабил того сборщика налогов в последний раз, что скоро опустится до почестей простолюдинов. Сейчас он мог бы хоть с колокольни проорать на весь город, что всё награбленное шло только на его! его собственные нужды! и наткнулся бы на смех и овации. Ведь Чёрный тюльпан же вдохновил комплот Революции.
И досаднее всего, что он не может так просто сказать Жюльену, что отъезд его обусловен вовсе не тем, что он боится преследования черни. А мысль Жюльена, тем временем, как раз начинает поспевать за шоком.
— Погоди. Как, ты даже не останешься на наше с Каро венчание?!
— Не драматизируй. И не беспокойся, я оставлю вам свой свадебный подарок.
— Гиём!
Не находя себе другого занятия, Гиём берётся за прикреплённую к седлу флягу и отпивает из неё. Он делает всё, что может, чтобы найти предлоги не смотреть Жюльену в доверчивые глаза, потому что догадывается, что иначе почувствует вину и не сможет отказаться. После стольких лет порознь он слишком быстро начал терять это навык.
— Что «Гиём»? — отзывается Гиём как можно более небрежно после того, как отпивает.
— Гиём, ты не можешь! — восклицает Жюльен и в его голосе начинают прорезаться требовательные нотки. — Это будет один из самых важных дней моей жизни! Ты мой брат! Мне важно, чтобы ты был рядом, когда мы с Каро станем супругами! Слышишь меня?
Гиём едва сдерживается, чтобы в сердцах не сказать брату, что у того, может, будет ещё дюжина невест. Но нет, вместо этого он нахально ухмыляется, с полным, хладнокровным самообладанием, потому что есть два слова, которые опасно говорить Гиёму де Сен-Прё.
— Не могу? Смотри сюда.
Гиём разворачивается, чтобы демонстративно взобраться на Вольтера и уехать, но медлит, оберегая по-прежнему скованную болезненностью ногу.
Жюльен не даёт ему осуществить своё намерение — тем, что ловит его за руку и тут же тянет за неё к себе. Гиём от неожиданности удивлённо вскидывает на него глаза. Он всячески привык, что Жюльен боится трогать его без разрешения и без напоминаний выдерживает уважительную дистанцию между ними. Хотя всегда и стремился быть так близко к нему, как ему только позволяли.
Теперь же Жюльен крепко держит его за руку и подносит её к своей груди.
В следующую секунду Гиём понимает, что его брат хитро решил поменять тактику, потому что теперь проницательно смотрит ему, как будто, даже не в глаза, а прямиком в душу. А дальше, Жюльен серьёзно, с вкрадчивой участливостью, интересуется у него:
— Гиём, мой милый брат, чем я тебя обидел? Почему ты не хочешь разделить со мной радость? Я вижу в твоих смелых молодых глазах тоску, которой там не было, когда я только приехал. Что случилось?
Его тон обещает понимание, но Гиём не поддаётся и пробует осадить его, отвечая холодно и предупреждающе, чтобы Жюльен подобрал свою благовоспитанную чувствительность.
— Я сказал тебе не драматизировать. Может, ещё заплачешь?
Жюльен в ответ на это знакомо, но всё-таки по-своему дёргает левым уголком рта.
— Значит, ты мне не скажешь.
Его невысказанное разочарование задевает Гиёма, хоть тот никак это и не выдаёт. Жюльен отпускает его руку и качает головой, показывая, что против, но уважает его решение.
— Пожалуйста, передумай.
А потом тягуче и мягко-мягко добавляет, с мольбой глядя на него во все глаза.
— Я очень тебя прошу, Гиём.
И ещё:
— Ты мне очень нужен.
Гиём моргает несколько раз. Уже в который раз за последнее время он обречённо заключает про себя: «Ah, la famille!» [3]. Затем, выдыхает, задирает брови и, заложив большие пальцы за ремень, вяло, задумчиво отзывается:
— Я подожду несколько дней, пока заживёт нога. Так что женитесь быстрее. Вить семейное гнёздышко будете уже после моего отъезда.
— А, я знал, что останешься! — мгновенно откликается Жюльен со смешливо-радостным переливом в голосе. — Спасибо тебе, Гиём, спасибо!
Гиёму остаётся только задаваться вопросом, откуда его брат, un peu fou [4], постоянно берёт своё знание. Жюльен же зубасто, очаровательно улыбается ему от облегчения, что, видимо, не нанёс ему смертельную обиду. И вслед за этим пользуется их положением и заключает Гиёма в крепкое, сердечное объятие. Гиём уверен, что брат бы и в танце его закружил, если бы мог.
«Le petit crétin» [5].
Сам Гиём смиряется, смотрит перед собой и слушает скрипящие лопасти мельницы, и как прижавшийся щекой к его щеке Жюльен уверенно, восторженно хвалит его:
— Ты самый лучший брат, которого можно себе пожелать.
Гиём усмехается и добавляет про себя: «Trop bon pour mon propre bien» [6].
Глава 2
Когда Гиём верхом на Вольтере въезжает обратно в город, родные каменные улицы встречают его меньшим состоянием беспорядка, чем он ожидал. Точнее, несколько иным беспорядком, чем когда он вышел на улицу от несумевшего удержать его у себя дружественного Сопротивлению врача.
В воздухе тогда уже не стояли крики и топот, гомон не вздымался над городом и перестали судьбоносно бить в набат колокола, но пожар, распространившийся от поместья Вигоней, ещё не потушили и пыль не улеглась. Хаос и безнаказанность только начали рассеиваться, оставляя за собой ликование и празднование освобождения. Сейчас же, во второй половине дня, следы переполоха не так сильно бросаются в глаза, но Гиём знает, что по-настоящему всё определяет атмосфера вокруг.
А она не та, что прежде.
Проезжая между домов, Гиём всюду замечает распахнутые окна и двери. А ещё, хоть он и избегает центральных улиц, от следящего за скоплениями людей издалека Гиёма всё равно не укрывается, что город одновременно наполнился и опустел: все жители разом высыпали из своих жилищ, но в то же время — все экипажи исчезли, как не было.
— Ни одной треуголки. И ни одного парика, — заключает Гиём вслух.
Он с большим неудовольствием осознаёт, что произошедшее не удастся развернуть назад, когда выезжает на площадь и видит покачивающийся на ветру силуэт маркиза. Его некогда экспрессивное лицо теперь выражает только абсолютную отстранённость от всех земных тревог.
Гиём задерживается на месте и хмурится.
Он представляет, что сталось с остальными его знакомыми из высшего круга, и думает о Катрин. Насколько Гиём её знает, она должна сейчас ехать в диллижансе с самым своим перспективным любовником. Возможно, с самим князем де Гразийяком. Катрин тщательно ведёт учёт своим одолжениям и не упустит шанса обратить их себе на пользу в такое время. Гиём не сомневается, что она легко пережила свой переход во вдовство и не пропадёт; и признаётся себе, что даже будет немного скучать по ней и её красному салону.
Единственное, что сколько-нибудь его радует в ситуации в городе, — это то, что тот не обескровлен, потому что полиция и гвардия, судя по всему, сразу бросились наутёк, вместо того, чтобы попытаться подавить мятеж. С другой стороны, Гиём не строит иллюзий: он убеждён, что малое количество жертв только разожжёт дальнейшее подстрекательство к бунту.
Пока же, держа путь к себе домой, Гиём получает возможность понаблюдать. В то время, как вся провинция сотрясается грохотом копыт благородных лошадей, что уносят прочь аристократию, праздник простолюдинов продолжается.
В центре города раздаётся беззаботная музыка и многоликое простонародье пляшет свои безыскусные танцы и на балконах, и даже — как Гиём убеждается, задрав голову, услышав смех откуда-то сверху, — на башнях церкви. Вокруг царит дух солидарности, словно каждый вдруг нашёл в своём соседе брата.
Когда Гиём проезжает мимо открывающей бутылку вина компании, те люди, заметив его, принимают его за Жюльена и рукоплещут ему, шлют улыбки и слова благодарности. А на другой улице из переулка на дорогу перед Вольтером выскакивает опьянённый успехом, но отнюдь не только им, один из участников произошедшего с обработанной бинтами раной на голове. Он тоже решает, что узнал Гиёма, и навеселе с упоением выкрикивает:
— Да здравствует Чёрный тюльпан!
Гиём презрительно плюёт ему вслед.
***
Гиём выдыхает напряжение, которого сам в себе не замечал, когда наконец-то добирается до места: он обнаруживает, что большие укреплённые двери его имения закрыты, как им и положено. Спешившись и не озабочиваясь тем, чтобы привязать Вольтера у входа, Гиём требовательно стучит в дверь кулаком и низко приказывает:
— Фронтин! Открывай дверь. Le maître est rentré. [7]
Внутри раздаётся радостный возглас и немногим позже его приказ поспешно исполняется.
Только оказавшись по ту сторону входных дверей, Гиём осознаёт, насколько он успел отвыкнуть от собственного дома за время отшельничьей жизни на мельнице. После постоянно окружавших его запахов зерна, овощей и сырой древесины, ласкающие обоняние свежие душистые цветы в вазах и запах дорогой мебели и разбрызганный в комнатах тонкий парфюм кажутся ему едва ли не роскошью. Да и простор и освещённость комнат будто переносят его в Версаль.
Старый-добрый лакей Фронтин вместе с ужасающейся его шраму служанкой Лизеттой мгновенно окружают его, заламывая руки от чувств. С полными ртами сплетен они мельтешат вокруг Гиёма, стуча каблуками своих туфель по паркету. Они пересказывают ему, как вынуждены были жить в волнительной, нет, мучительной неизвестности. Сперва они услышали весть, что он Чёрный тюльпан; затем, что он в тюрьме; затем, что его пытали; и, в конце концов, что он был убит полицией по тайному приказу Ля Муша.
В этой части Лизетта утирает слёзы облегчения подолом платья, а Фронтин благодарит его от лица всех слуг за щедрость, с которой он отписал им имущество в своём завещании. Видите ли, они уже успели заглянуть в него по настоянию бухгалтера, потому что не знали, что и думать.
Гиём довольно хмыкает чужой горячей благодарности.
— Да. А теперь можете прекратить меня благодарить, ведь я ещё среди живых и вам придётся довольствоваться своим жалованием.
— И слава Богу, монсеньёр! — лепечет Фронтин ему в ответ. — Слава Богу!
Во избежание неудобных расспросов и дальнейших сантиментов в свою сторону, Гиём подстёгивает свою прислугу:
— Можете начать отрабатывать своё жалованье прямо сейчас.
Гиём велит передать на кухню, что он голоден, как волк; наказывает позаботиться о Вольтере и начать собирать вещи в дорогу, ставя своих домочадцев в известность, что он собирается в скором времени присоединиться к исходу аристократии из Руссильёна; а также перечисляет все рекомендации врача, потому что намерен выздороветь до момента отъезда.
— Месьё граф, значит, в округе уже правда рыщут бандиты? — округляет по-птичьи внимательные глаза Лизетта.
— Хуже. Почитатели. Они не дадут мне спокойной жизни.
Даже и не понимая, о чём он говорит, слуги с готовностью соглашаются последовать за ним в Испанию, потому что уже слышали о де факто объявленной охоте на знать; и дальше радостно принимают распоряжения. Гиём же, отдавая те распоряжения, нехотя признаёт пользу в случившемся ранеее вмешательстве своего брата: всё же собрать вещи на долгий срок и отбыть с диллижансом и штатом прислуги будет гораздо комфортнее.
Кроме того, будучи снова дома, он находится под впечатлением, что одно его присутствие возвращает душевный комфорт его и не думавшим поддерживать Революцию работникам. Кажется, одними своими решительной походкой, непринуждённой выверенностью движений и естественной манерой держаться с неоспоримым достоинством он успокаивает и помещает своих людей в спокойное расположение духа.
Гиём мог бы даже определить это приятное открытие как чувство нужности, если бы задумался над своими ощущениями.
В конце концов, Гиём заявляет, что приготовления должны идти полным ходом: он задержится всего на несколько дней по личному делу, чтобы не пропустить венчание брата. Члены его прислуги возбуждённо комментируют, что уже видели его упоминание в завещании и всем имением подивились, потому что никто не знал, что у месьё графа есть брат. Гиём не утруждается объяснениями.
Однако позже подобрав подол платья сопровождающая его в его покои Лизетта в какой-то момент не удерживает своё любопытство и спрашивает, не был ли случайно брат на его месте, пока месьё был в отъезде.
Гиём ухмыляется и интересуется, почему она спрашивает.
Получив от него подтверждение, Лизетта заметно удовлетворяется, что всё в нём вновь имеет смысл, и принимается расписывать, как сразу же почувствовала неладное из-за странностей, несмотря на их с Жюльеном зеркальное сходство.
— Каких странностей?
Гиём готовится услышать нечто забавное. Лизетта же, надув губы, ходит туда-сюда, то открывая окно, чтобы проветрить покои, то доставая ему сменную одежду, — а её откупоренная обида всё выходит и выходит наружу с пеной негодования.
Воспитанно сдерживаясь в выражениях, как может, служанка докладывает Гиёму, что Жюльен напыщенный и злой, занудный мещанин, додумавшийся, помимо всего прочего, фехтовать в покоях его светлости. Как из-за Жюльена она уже переживала за душевное здоровье его светлости и боялась, что месьё граф сперва упал с лошади на голову, ведь Жюльен отменил все его заказы костюмов, все деловые встречи et toutes les visites privées [8] и даже зачем-то искромсал любовно собранные ей розы для господина.
Выслушав достаточно, чтобы понять, что брат наполовину мелочно мстил ему за предательство легенды Чёрного тюльпана, а наполовину просто вёл себя так, как ему свойственно, Гиём прерывает разгорячившуюся служанку.
— Оставьте, моя дорогая. Мне нужно ваше содействие с компрессом.
Тогда Лизетта всё-таки перестаёт задыхаться от возмущения.
Поняв, что Гиём приглашает раздеть его, она закусывает губу и с шаловливым выражением устремляется к нему, чтобы тут же начать исполнять давно не звучавшую просьбу своими проворными маленькими руками. В какой-то момент Гиём перехватывает одну из этих аккуратных, разоблачающих его рук и беззастенчиво прижимается губами к тыльной стороне её ладони. Лизетта улыбается ему, демонстрируя ямочки на щеках и ровные зубы.
Вслед за этим Гиём с усмешкой в голосе интересуется, не отпуская служанку взглядом:
— Я скучал по вам, Лизетта. Скучали ли вы по мне?
— До безумия, месьё, — томно отзывается Лизетта.
Гиём делает вид, что не заметил, как за мгновение до того, как слова сорвались с её губ, взгляд девушки метнулся к шраму на его щеке. Чем случайно оцарапал его самолюбие.
Гиём кивает, принимая её ответ, и выразительно приподнимает брови. В следующий момент он уверенно приобнимает Лизетту за хрупкое предплечье, от чего та с предвкушением выдыхает.
— N’hésitez pas à le prouver [9], — подсказывает Гиём.
***
Вечером Жюльен является к нему домой, чтобы не то просто проведать, не то обсудить с ним итоги дня. Так или иначе, он делится с Гиёмом сведениями со своей стороны произошедшего и первыми донесениями, поступающими из окрестностей. Самой большой загадкой для них остаётся судьба Ля Муша.
Гиём рассуживает, что поскольку преступники были выпущены на свободу, Ля Мушу, как генерал-лейтенанту полиции, в любом случае было бы небезопасно оставаться в городе. А потому можно забыть о сведении счетов в последнем споре.
Гиём практически не получает удовлетворения от мысли о том, что Ля Муш, если он ещё жив, будет до конца жизни вспоминать о нём всякий раз, как будет смотреть на своё отражение. Как сам Гиём теперь вынужден вспоминать о въедливом полицейском. Да с такой бессильной злостью, что ловит себя на том, что до последнего не хочет бриться.
Не стоит и говорить, что появление Жюльена поражает его прислугу до ахов и вздохов. Их реакция напоминает Гиёму о реакции Каролин, когда та вскинула руки к лицу и воскликнула: «Как это?», когда увидела их вместе в новом штабе Сопротивления, куда Жюльен погнал Вольтера прямиком из тюрьмы.
И, снова вспомнив про Каро, Гиём ещё раз, скрепя сердце, признаёт за ней все её достоинства.
Не дура, красивая, изящная и азартная, бойкая и смешливая, смелая, острая на язык и готовая защитить, — при встрече Гиёму не оставалось ничего разумного, кроме как удивиться и вслух одобрить выбор Жюльена. Да и, по правде сказать, Гиём не мог бы представить себе для брата более подходящей встречи с будущей женой, чем та, что завязала их знакомство.
Но то, что она ещё и обучила его фехтовать, ощущается им уже перебором. И он не премянул сообщить об этом Каролин; и отказался от вызова на поединок только потому, что едва мог стоять от боли и онемения в ноге. А Каро ещё и дерзнула весело подтрунивать над ним, глядя сверху-вниз с гордой усмешкой на своём красивом, правильном лице.
Нет, всё с этой рыжей лисой, выследившей себе его братца-кролика [10], было слишком хорошо для Гиёма.
А особенно слишком хорошо было то, как преданно она глядела на Жюльена и улыбалась с гордостью за каждое его слово. Гиём прежде не поверил бы, что люди могут быть настолько влюблёнными, насколько влюблёнными оказались его брат и его невестка. Что люди могут светиться изнутри, глядя друг другу в глаза так, будто никого больше не существует. И неустанно обмениваться счастливыми зубастыми улыбками, не отступая ни на шаг.
Гиём хотел радоваться за брата, которому так несказанно повезло. Но мог — и всё ещё продолжает — только чувствовать себя чудовищно одиноким. Так, будто он вот-вот навсегда окажется оторван от Жюльена даже более жестоко, чем когда они покинули утробу своей матери. И всё это когда он только начал понимать, что в последние годы ему не хватало младшего брата со всей его нелепостью и искренностью. Как сильно он его смягчает. Как Жюльен делает его лучше.
Поэтому когда Жюльен решает рассказать ему о свадебном замысле Каро, Гиём строго обрывает его.
— Не лей мне в уши эти подробности. Я приду на твоё венчание и этого достаточно.
Они сидят в рабочей зоне покоев Гиёма. Тот, сидя за письменным столом, скрипит пером по бумаге, дописывая письмо. Жюльен находится тут же рядом, устроившись на одном из элегантных кресел, которое он пододвинул поближе к Гиёму.
Когда Жюльен ничего не отвечает, Гиём бросает на него взгляд. Свет цветного витража ложится на пол за его спиной крупными яркими квадратами, потому что за окном как раз та часть улицы, которую освещают по ночам. А уютный свет свечей от высокого подсвечника на столе выхватывает из полумрака повёрнутую к нему половину инфантильно-утончённого лица Жюльена.
Гиём, как оно часто бывает, не может прочитать его выражение.
— Ты ещё не собираешься уходить?
— Нет. Гиём…
— Да?
— Есть кое-что, о чём я хотел спросить тебя.
Гиём не получает продолжение мысли сразу. Он заканчивает письмо и откладывает письменные принадлежности, а затем поворачивается к брату и с усталой нетерпеливостью в голосе спрашивает:
— О чём?
Жюльен смотрит на него своим далёким взглядом и тот блестит озабоченностью.
— Я скажу тебе только если ты пообещаешь, что ты не будешь смеяться надо мной, — предусмотрительно и заранее обиженно уточняет Жюльен.
Уточнение мигом заставляет Гиёма навострить уши. Он вскидывает брови и хмыкает. Кивает и насмешливо предупреждает:
— Вот как. Ладно. Но я не знаю, о чём ты хочешь мне сказать, потому будь готов, что я не сдержу своё обещание.
Жюльен молчит, поджав плечи и ранимо осматриваясь. Гиём наклоняется к нему.
— Alors! [11]
Тогда, поняв, что не оставил себе выбора, Жюльен осторожными рассуждениями в своей многословно-философской манере уклончиво, но всё-таки приводит Гиёма к сути его вопроса. Она заключается в том, что Жюльен хочет, чтобы Каро чувствовала себя всячески любимой, и, раз они скоро станут супругами, в их жизнь должна будет войти и физическая, чувственная любовь. А у самого Жюльена, как оказывается, нет никакого опыта в последнем.
Когда Жюльен заканчивает, Гиём не верит своим ушам. Чрезвычайно близкая ему тема мгновенно заставляет его взбодриться, ожить. Развеселиться.
Гиём по-волчьи ухмыляется Жюльену.
— И ты спрашиваешь об этом у меня? — Гиём драматично вскидывает руку. — Хочешь совета от распутника?
Он вовсе не забыл, как болезненно неприятно ему было услышать критику своего образа жизни от высокоморального младшего брата. По Жюльену видно, что ему стыдно за свои прошлые слова, и именно поэтому он всё-таки пробует защититься, как бы усомняясь в способностях Гиёма.
— Я решил, что ты очень осведомлён. Пока я жил здесь вместо тебя Лизетта дала мне понять, что молодые особы всё время вхожи в твой дом, и…
— Конечно, я очень осведомлён, чёрт побери, — доминантно порыкивает Гиём. — Но ты. Sérieusement. [12] Что ты делал свои двадцать девять лет? Не говори мне, что женщины не замечают тебя! Ты носишь моё лицо!
— Да, ты прав. Но я не люблю их и мне не нужно было знать ни о чём такого рода, — рассудительно уточняет Жюльен. — Не любил, пока не познакомился с Каролин.
Гиём в который раз за жизнь поражается их всеобъемлющему различию. Он сам испытывает инстинктивное отвращение к разведению химер среди академиков, но любит деньги и излишества и падок на салонные интриги, а потому сейчас едва может себе представить, как Жюльен проводит свою жизнь, не чувствуя себя стеснённым. Тем более, как выяснилось, его младший брат ещё и, наверно, остался бы девственником пожизненно, не бойся его лошадь шума.
Гиём сужает глаза в подозрительном прищуре. Покуда он вхож на новую территорию, он задаёт Жюльену тут же приходящий ему на ум вопрос.
— И ты не ощущаешь позывов?
— А? Чего? Каких позывов?
— Да ты шутишь. Мужских позывов, imbécile [13]!
Блуждающий взгляд Жюльена выдаёт его затруднённый поиск ответа. В конце концов, тот осторожно отзывается:
— Прости, я не понимаю тебя.
Гиём улавливает, что брат лукавит, а потому, возможно, слышал когда-то давно, но почувствовал дискомфорт и предпочёл не задумываться. Подавил отрицанием и позабыл. То кажется Гиёму настолько неправильным, что Гиём чуть было не решает надавить и очень прямо и очень грубо донести свою мысль о самой естественной вещи в мире, о которой, по видимости, любой мальчишка, однажды искавший уединения, знает больше его брата.
Но он отказывается от своего первоначального порыва.
Глядя на Жюльена, Гиём решает, что брат скорее закроется, как он умеет, и вовсе больше не воспримет ни одного слова на тему. Нет, Гиём не видит смысла форсировать у Жюльена культурный шок. Тем более, что теперь ему понятно, что его младший брат так глубоко ушёл в свою учёбу и книги, что не просто смутился и возмутился, а по-настоящему перепугался, когда он щедро предложил ему переспать с Катрин.
Гиём приподнимает уголок рта в ухмылке.
— Ты у меня настоящая сестричка, маленький братец, — говорит он, не осуждая, а умиляясь, и легко толкает Жюльена в плечо, чтобы выразить привязанность.
Гиём чуть улыбается Жюльену и Жюльен улыбается ему в ответ и пожимает плечом. Мол, ничего не могу с собой поделать. Гиём же думает о том, как именно он может помочь.
— Ну-ка, скажи мне: что ты чувствуешь, когда ты целуешь Каролин, свою будущую жену? Со всеми деталями!
— Beh… [14] Я чувствую себя хорошо. Каро… — начинает Жюльен, мечтательно моргая. — Она теплая, и мягкая. И она вкусно пахнет. И я люблю ее.
Когда Гиём просто продолжает смотреть на него, Жюльен качает головой и добавляет, нервно и чуть-чуть насмешливо улыбаясь ему:
— О, Гиём, ты смотришь так серьёзно. Я клянусь, что не знаю, что ещё ты ждёшь услышать.
Гиём думает иронически спросить у него, знает ли Жюльен, откуда берутся дети, но сам себе отвечает: знает, но не в подробностях. Вряд ли он когда-либо интересовался этим. Его младший брат сам, то ли от его оторванности от простого земного быта, то ли по наивности, то ли из чистого упрямства до сих пор ухитрился остаться ребёнком. Гиём глубоко и искренне восхищается этим обстоятельством, вдруг повернувшимся к нему новой гранью.
Жюльен трактует его задумчивость как отказ в помощи.
— Так, значит, ты не сможешь мне объяснить? — спрашивает Жюльен удручённо.
— Такие вещи не объясняют, — отрезает Гиём со знанием дела. И дальше думает вслух: — А предлагать обратиться к кому-то было бы неуместно…
Брат не перебивает его, внимательно ожидая продолжения и его окончательного вердикта. Из-за этого прилежного, доверчивого ожидания на чужом открытом лице в Гиёме обретает новую силу устремление позаботиться и обезопасить.
Он думает о том, что такой важный опыт в его возрасте, да без какой-либо подготовки, может травмировать Жюльена там, где его младший брат наиболее уязвим, — в его чувствах и опасениях о собственной никчёмности.
— Нет, такие вещи не объясняют, — меланхолично повторяет Гиём.
А Каро. О, такая женщина знает, чего хочет, и сама могла бы везде направить его отзывчивого Жюльена…
Но Гиём не доверяет ей это, говоря себе, что они с братом слишком мало знакомы. Она плохо знает его и может причинить ему вред, даже не понимая этого. Может не понять, где нужно проявить терпение и участие с этим дурацким, трогательно чистым романтичным юношей, который сидит перед ним и по злой иронии выглядит, как грешник-он сам.
Гиём не признался бы себе в этом, но на фоне его рассуждений в нём взыгрывает и неуместное, совершенно неправильное честолюбие. Желание обойти везде поспевшую Каро хоть в чём-то.
Решение приходит к нему само собой, как однажды пришла идея Чёрного тюльпана. Гиём замирает внутри. И, возможно, он бы так и не решился предложить, но Жюльен уже встаёт со своего места и берётся за спинку кресла, чтобы переставить его обратно за собой.
— Не велика беда. Спасибо, что послушал меня, Гиём. Раз ты не можешь помочь мне, то я оставлю тебя твоим делам. Доброй ночи.
— Погоди уходить, — твёрдо останавливает Гиём. — Оставайся.
Жюльен слушается его и замирает с креслом в руках, непонятливо моргая.
Гиём переживает суеверный момент, которые случаются с ним крайне редко, — в последний раз, когда он готовился пожертвовать собой у тюрьмы той ночью. Гиёму кажется, что Бог внимательно слушает, что он скажет дальше.
— Я не смогу объяснить, mon petit [15]. Но я могу показать.
Глава 3
На улице уже совсем стемнело, когда во входную дверь имения де Сэн-Прё кулаками стучит гость, который не достаёт до дверного молотка элегантной ковки. Дверь открывается, проливая свет на лохматого мальчишку.
Лакей Фронтин с хронической обеспокоенностью на длинном лице спрашивает посыльного, какую весть он доставил. Мальчишка прилежно докладывает, что донёс прекрасной мадемуазель Плантан, что месьё Жюльен де Сэн-Прё останется на ночлег у брата. После этого мальчишка получает вторую половину своей оплаты из руки в белой велюровой перчатке, а также наказание возвращаться домой поскорее, чтобы попусту не беспокоить свою мать. Ведь на дворе сейчас стоят неспокойные времена.
В то же самое время этажом выше Гиём заканчивает бриться и, чуть повернув голову, рассматривает свой шрам. За месяц края тонкого, огибающего его скулу пореза неаккуратно схватились, от чего побледневшая отметина загрубела на вид. Заново убедившись, — а точнее, в который раз строго напомнив себе для вырабатывания привычки, — что с его щекой всё плохо, Гиём умывается и отходит от запотевшего по краям зеркала в массивной позолоченной раме.
Из всех вернувшихся к нему вместе с собственным именем благ Гиём особенно оценил возможность наконец-то вымыться в собственной мраморной ванне. Хотя слишком частые водные процедуры всё ещё считаются вредными для здоровья среди некоторых в светских кругах, сам Гиём с детства любит контакт с водой и всегда жил своим умом. А тот однозначно классифицирует ощущение чистоты как приятное.
Жюльен тоже оценил такое преимущество жизни в роскоши, как итальянский зубной порошок. Гиём отправил его в ванную первым, пока подготавливал всё для приятного времяпрепровождения у себя в покоях. И сейчас Гиём не торопится возвращаться, чтобы дать братцу ещё более чем достаточно времени морально освоиться.
Перед глазами у него по-прежнему стоит шокированное лицо Жюльена. Сперва тот не только заотпирался, но и, впервые на памяти Гиёма попытавшись покраснеть, выслушивал то, как Гиём вразумительно объяснял ему выгоду своего предложения, по-девичьи порозовевшим. Но, дослушав, больше не возражал.
Вернувшись к себе в покои чистым и посвежевшим, Гиём обнаруживает, что ранее разожжённый им камин уже основательно протопил комнаты, а Жюльен сидит на кресле в гостиной части и читает книгу. Брат всё ещё в его одежде и Гиём ухмыляется тому, насколько ему идёт аристократичный облик, несмотря на все его классовые предубеждения. Как, впрочем, и ему самому.
— А. Всё-таки не улизнул, пока я принимал ванну. Un brave garçon. [16]
Жюльен показывает ему взятую с его прикроватной тумбочки книгу в кожаной обложке с теснённым золотом названием «Опасные связи» [17] на ней. Брат осуждающе смотрит на Гиёма.
— Это не Руссо, — критикует Жюльен, ссылаясь на их первый разговор.
— Да, — откликается Гиём с наглой ухмылкой. — Это гораздо лучше.
Гиём забирает книгу у Жюльена и проходит в отделённую перегородкой спальную зону, где возвращает роман себе на тумбочку и скидывает баньян на одну из высоких декоративных ножек изножья кровати. Он остаётся в пурпурных кюлотах и белых рубахе и чулках. Теперь они с Жюльеном внешне различаются только в одной детали — кюлоты Жюльена бежевые.
Гиём возвращается в гостиную часть и спрашивает:
— Хочешь пить? Налить тебе шампанское?
— Нет, большое спасибо.
Гиём рукой показывает Жюльену пройти в спальню и задерживается в гостиной, чтобы потушить свечи. От него не укрывается, что Жюльен нервно теребит в пальцах ажурный манжет своей рубахи и, чтобы создать в нём уверенность, Гиём тем более заставляет себя говорить и двигаться с лёгкостью.
— Не трясись ты так. Интимная связь, пусть и важнейшая, но лишь игра. Игра, в которой побеждают оба.
Гиём решает не пускаться ни в какие высокомудрые рассуждения о природе удовольствия, как с Катрин, которую такая прелюдия в их интрижке всегда разогревала. Он переходит от одного подсвечника к другому, погружая комнаты в полумрак.
— Твои переживания понятны и естествены. Между простыней все всегда хотят выглядеть лучше, чем они есть. Потому там мы уязвимее всего. Будь уверен в себе. Задавай мне свои вопросы. Сегодня ночью я твой учитель.
Гиём отчётливо слышит, как Жюльен за его спиной борется с вернувшейся робостью, пытаясь сформулировать:
— Ты… Ты уже когда-нибудь… делал это с другими мужчинами?
Гиём неосознанно задирает брови, состраивая неоднозначное выражение. Мол, как сказать.
— Не в последние несколько лет, — в целом честно отвечает Гиём, но решает не уточнять про забавляющую его откровенную переписку со страстно влюблённым в него поэтом из Женевы.
Он проверяет реакцию брата: бросает взгляд на Жюльена сквозь зеркало. Тот внимательно смотрит на него и даже внимательно кивает. Гиём приятно удивляется тому, что младший братец не делает ему выговор, как будто уже немного излечившись от мещанской стеснительности за само время ожидания.
— Но это неважно. Единственный мужчина, который сейчас существует для меня, это ты. И именно так ты и должен вести себя с Каро… — Гиём слышит себя и поправляется: — То есть, она должна быть единственной женщиной для тебя.
В конце концов, Гиём затушивает и камин тоже и укрывает хозяйскую кровать с единственным оставшимся источником света над ней от всего остального мира занавесом полумрака. Затем, он поворачивается к Жюльену, который не торопится опуститься на пурпурные простыни, а только смотрит на них со сложным, метущимся выражением.
В свою очередь, глядя на него сейчас у своей постели, Гиём вдруг вспоминает, как в детстве вместо того, чтобы звать служанку, Жюльен обычно приходил спать к нему в кровать после кошмаров или во время гроз. И Гиём чаще пускал его притулиться рядом, чем нет.
Гиём подходит к кровати, но Жюльен по другую сторону от неё не предпринимает никаких попыток сдвинуться с места. Гиём мгновенно закипает раздражением. Именно поэтому он предпочитает не иметь дела с неопытными. С теми, кто знают, чего хотят, и не боятся этого, не приходится впустую тратить время на уговоры.
Гиём и сейчас чувствует себя так, будто он принуждает Жюльена к чему-то, и злится. В следующую секунду он резко обращается к младшему брату, — чтобы вывести того из ступора. И ещё, потому что Жюльену с его упрямством и неуёмной чувствительностью зачастую свойственно слушаться только пустых угроз с его стороны.
— И что ты стоишь? Это нужно тебе, — Гиём наставляет на Жюльена палец, — а не мне, маленький братец. Так долго мне ещё ждать? Садись или выгоню из спальни!
Тогда Жюльен смотрит на него и Гиём необъяснимым образом знает, что тот думает о родителях. Что Жюльен опасается его и что это неправильно.
Вдруг, как спущенная свора собак, Гиёма травят мысли о том, что ничего не получится, потому что они слишком близко знают друг друга.
Гиём думает об этом. Потом думает об этом снова — уже с другого конца.
Гиём говорит себе, что они знают друг друга, знали всегда. С момента зачатия в их жизнях не было ни одного мгновения, когда бы они не знали друг друга. Они оба — самое родное, что у них есть.
Гиём хочет передать Жюльену это чувство и, помолчав, пробует начать снова: он зовёт младшего брата так, чтобы внушить ему спокойствие.
— Жюльен. — Гиём садится на кровать и делает паузу, вкладывая в свой тон извинение.
Он дожидается, пока Жюльен снова не посмотрит на него. Затем, опять заручившись его взглядом, продолжает уже ласково и как бы чуть-чуть посмеиваясь:
— Это я, Гиём. — Гиём сопровождает свои слова лёгкой улыбкой. — Обними меня, не бойся.
Гиём знает, что Жюльен любит обниматься. И Жюльен действительно откликается на такое обращение с собой и обходит кровать, чтобы сесть рядом с ним. Гиём заключает его в радушное, осторожное объятие и радуется, когда брат без колебаний обнимает его в ответ.
— C'est ça [18].
Гиём принимается мерно, успокаивающе проводить по спине Жюльена ладонью, давая понять, что тот в безопасности с ним. Через пару минут Жюльен подаёт голос:
— Раньше мы часто обнимались. Ça me manque tellement. [19]
Гиём медлит с ответом.
— Мы делаем это сейчас, разве нет?
Жюльен ничего не говорит, только довольно вздыхает и прижимается к нему крепче. Разумеется, обычно они соблюдают дистанцию со всей сдержанностью, положенной между взрослыми мужчинами и братьями, но сейчас Гиём прижимает Жюльена к себе и чуть разворачивает его из стороны в сторону, тяжело глядя перед собой и думая, что этого между ними могло бы не быть больше никогда.
Когда Гиём услышал от Бриньёля про готовящееся повешанье, он почувствовал себя так, будто вот-вот потеряет часть себя.
Они проводят в таком положении ещё некоторое время. Потом Гиём перебирает пальцами у Жюльена под рёбрами, чтобы подсказать тому отстраниться.
Приняв, что ему придётся смягчиться и перейти на язык, который его Жюльен понимает лучше, Гиём берёт лицо Жюльена в ладони и прижимается губами к его лбу. Когда он отстраняется с тихим звуком, Жюльен разглядывает его своим никогда не ясным Гиёму взглядом. Он видел брата чаще кого бы то ни было в своей жизни, а оно всё так же странно — не знать, что происходит за его же лицом, одновременно узнавать и не узнавать себя в ком-то. А ведь говорят, что близнецы должны понимать друг друга без слов. Гиём хотел бы переговорить с тем проходимцем, который придумал этот бред.
Гиём тихо любуется Жюльеном про себя с, как ему самому хочется надеяться, достаточно непроницаемым выражением. Его тянет спросить: знал ли Жюльен, что между ними будет и это?
Жюльен негромко заговаривает с ним.
— Гиём.
— Что, mon coeur? [20]
Брови Жюльена устремляются вверх, он таращится на Гиёма и часто моргает, раскрыв рот от удивления. До Гиёма доходит, что, погрузившись в собственные мысли, он изрёк на самом деле ничего не значащую спальную заготовку, не задумываясь. Но Гиём быстро находится и оборачивает свой faux pas [21] поучением.
— Так ты должен обращаться к тем, с кем делишься постель. Тогда они почувствуют себя любимыми. А если кто-то однажды почувствует себя любимым, то они захотят возвращаться к тебе снова и снова.
Когда Жюльен так и не озвучивает то, что собирался высказать, Гиём встряхивает его за плечи.
— Ну! Что ты хотел сказать?
— Спасибо, что остался и помогаешь мне.
Зная, когда брат хочет что-то добавить, но не решается, Гиём надавливает:
— И что ещё?
Жюльен улыбается ему своей искренней обезоруживающей улыбкой.
— Ты очень красивый.
Гиём рефлекторно вспоминает про свой шрам и неприязненно дёргает уголком рта. Вслух он, впрочем, весело отвечает:
— А я и не знал, что ты так самовлюблён.
— Нет-нет, о чём ты. Я здесь не при чём.
— И не забудь сказать Каро то же самое. — Жюльен кивает, показывая, что запомнил. — Кстати. Время для первого шага в танце, а? Сделай его сам.
— Ты хочешь, чтобы я…?
Гиём насмешливо приподнимает брови и вытягивает губы.
— А как же! Все интересные вещи начинаются с этого.
— Ладно. Хорошо.
Гиём удивлённо выдыхает, когда Жюльен, недолго думая, клюёт его в изуродовавший его щёку шрам. Гиём втайне очень любит, когда его целуют в лицо, сколько себя помнит. С того времени, когда Жюльен целовал его, когда они были совсем маленькими.
Жюльен проверяет, не злится ли он, когда отстраняется. Чтобы не выдать, как много жест для него значит, Гиём достаточно холодно отзывается:
— C'est un début. [22]
Затем, Гиём указывает пальцем на собственные губы, как бы отметая любые альтернативные интерпретации его следующих слов:
— А теперь в губы. Я видел вас с Каролин и знаю, что ты это умеешь. Давай, покажи мне.
Жюльен быстро облизывает губы от волнения и Гиём отмечает, что отчего-то и сам очень сильно волнуется, когда Жюльен снова приближается к нему. Так за своим тяжело и скоро бьющимся сердцем Гиём едва слышит, как брат полупросит-полутребует от него с некоторым негодованием:
— Можешь, пожалуйста, закрыть глаза?
Гиём хмурится, но исполняет просьбу и закрывает глаза, никак не отвечая, потому что не доверяет своему голосу. Вскоре он чувствует, как Жюльен прижимается к его рту своими тёплыми плотно сжатыми губами.
Гиём настраивает себя, что ему придётся вытягивать из младшего брата каждое его последующее продвижение. Но Жюльен проявляет себя увереннее, чем Гиём изначально предполагает, и, не дожидаясь подстёгиваний, — видимо, догадываясь, что они неизбежно последуют, — дальше напряжённо щиплет его губы.
В ответ Гиём кладёт руку Жюльену на плечо и начинает массировать его вместе с предплечьем, пока Жюльен понемногу не расслабляет губы и не замедляется, неосознанно перенимая ритм его движений. После этих корректировок Жюльен оказывается очень даже хорош в том, что именно он делает. Хотя и избыточно скромен.
Гиём, раззадоренный их почти, но уже не совсем невинным контактом, с трудом заставляет себя не перехватывать инициативу и не пытаться углубить поцелуй. Он твердит себе не спешить. Ощущает Гиём себя при этом борющимся с быком голыми руками; и сидит в напряжении, не делая совершенно ничего собственным ртом, как если бы единственно строго отслеживал успехи Жюльена.
Когда тот отстраняется, Гиём надеется, что Жюльен не замечает, как он чуть-чуть подаётся за ним. Гиём физически ощущает, как его маленький братец смотрит на него в прилежном ожидании комментария, но не может заставить себя посмотреть на него в ответ. Вместо этого Гиём изучает губы перед собой, отмечая их красивую и, само собой, хорошо знакомую ему форму.
— Pas mal. [23]
Жюльен показывает ему зубы в довольной, привлекательной ухмылке.
Собравшись с мыслями, Гиём берёт Жюльена за плечи и тянет того устроиться на самой кровати, поясняя:
— Теперь смотри, что буду делать я, а потом повторяй за мной. Но сперва пересядь. Мне будет неудобно.
Жюльен живо скидывает туфли и забирается на кровать с ногами. Во всём его виде сквозит любознательность и увлечённость происходящим. Не зная, куда деть свои длинные жилистые ноги, в конце концов, он повторяет за Гиёмом, садящимся по-турецки напротив него.
Гиём берёт Жюльена под челюсть тремя пальцами для собственного удобства. И на всякий случай подсказывает, когда уже немного наклоняется:
— Слюну просто сглатывай.
Самому целовать Жюльена оказывается для Гиёма совсем не тем же самым. Гиём с первой же секунды собственного воздействия впервые в жизни чувствует себя по-настоящему распущенным, низким, бесчестным развратником. И в то же время — захватывающе освобождённым. Даже каким-то помилованным.
При всём при этом Гиём старается действовать так чутко и трепетно, как ни с кем прежде. И определяет, что это ему удаётся, поскольку через некоторое время Жюльен прислушивается к ранее полученному им указанию и приоткрывает рот ему навстречу, повторяя за самим Гиёмом.
Гиём обхватывает его за плечо сзади и думает про себя: «Enfin» [24].
Почувствовав первые прикосновения его языка, Жюльен сперва пытается отстраниться, предсказуемо напугавшись, но Гиём удерживает его на месте. Он смещает руку с челюсти Жюльена, чтобы успокаивающе потирать и поглаживать его по уху и месту над ним, и, постепенно, Жюльен расслабляется и шире раскрывает рот. Гиём пользуется этим доверием и умело, неглубоко ласкает брата языком. Возможно, самую малость красуясь.
В какой-то момент Жюльен тихо стонет под напором его чувственных ухаживаний. Гиём покрывается гусиной кожей от этого звука и того, что он означает, и тут же реагирует, выдыхая и бережно прикусывая нижнюю губу Жюльена. Жюльен снова отзывается постаныванием и красноречиво обнимает его за шею, не оставляя у Гиёма сомнений, что он может и даже должен двигаться дальше.
По мере долгого, неторопливого продолжения поцелуя Жюльен перестаёт пытаться повторять за ним, и вообще, очевидно теряется в удовольствии. Но у Гиёма и в мыслях нет ему за это выговаривать. Жюльен гладит его по шее и придерживает за бок и Гиём полностью сосредотачивается на взаимном переживании.
Когда они всё-таки отстраняются у Гиёма уже слегка кружится голова, а раскрасневшийся Жюльен тяжело дышит. Гиём ещё раз с ухмылкой легко кусает его в губы, чтобы немного сфокусировать.
И потому что не может удержаться.
— Гиём, я…
— Что?
Жюльен смотрит перед собой в смятении и жалуется:
— Я странно себя чувствую.
Гиём бросает взгляд вниз и широко усмехается.
— Что, какие-то приятные ощущения ниже пояса? Какое-то напряжение? — Жюльен обеспокоенно кивает ему. — Félicitations! C'est ta virilité qui parle avec toi. Une chose bonne et normale. [25]
От признания Жюльена Гиёму становится существенно комфортнее в собственном теле. Сам он начал возбуждаться ещё от их первых неловких целомудренных ласк. Или ещё раньше — от идеи, что они с Жюльеном целуются.
— Тогда можно я тоже тебя поцелую? — вежливо интересуется Жюльен. — Как ты только что.
— Что я тебе говорил про уверенность? Не спрашивай, а действуй.
Предыдущая наглядная демонстрация возможностей воздействия и его явное согласие благотворно сказываются на уверенности Жюльена. Больше он не испытывает затруднений с откровенностью. Более того, он стремится суверенно вести. И, охотно позволяя ему это, Гиём скоро убеждается, что Жюльен быстро научился. После одного особенно приятного манёвра Гиём каким-то обрывком мысли думает о том, что в определённом смысле целует себя самого. Ведь Жюльен выглядит, как он, а теперь ещё и целует его так, как Гиём его наставил.
Гиём удовлетворённо приходит к неудивительному для себя выводу: он хорош, как дьявол.
К тому же, вскоре Гиём выясняет, что не ошибся и с ранее данной оценкой: развивающееся между ними не лишено элемента соперничества и действительно ощущается им игрой. Как у любой игры, в этой есть — чрезвычайно приятный — ритм, с которым они сходятся и расходятся. И повышение ставок.
Из-за последнего Гиём уже не до конца следит за тем, что делает, что, вообще-то говоря, совершенно несвойственно ему в постели. И таким образом, погрузившись в звуки и ощущения, Гиём сам не замечает, как подтягивает гладящего его по затылку, запустившего руку ему в волосы Жюльена ближе к себе, вплотную, чем вынуждает того забросить ноги на себя. Собственнически сжимая то чужое бедро, то костлявое колено, то мягкую часть под ним, Гиём в полной мере осознаёт изменение их положения только когда поведение Жюльена привлекает его внимание: он раз за разом вздрагивает под его прикосновениями.
Гиём прерывает их и смеётся:
— Так вот, где твоё слабое место, — и вдобавок принимается завершать каждое своё обёртывающее поглаживание царапающим движением коротких ногтей.
Но азарт Гиёма не длится долго. Разгорячённый Жюльен обхватывает его за плечи и пытается приподняться и прижаться к нему теснее, а из-за этого, стиснув ногами, кратковременно переносит на него свой вес.
Гиём гордо смолчал даже когда Ля Муш рассёк ему щёку шпагой, но тут он, стиснув зубы, глухо рычит от боли из-за её предательской внезапности посреди занятия любовью.
Приступ сходит и внимание Гиёма равномерно распределяется между тем, как Жюльен с тревогой гладит его по лицу, спрашивая, что с ним, и одновременно — тем, как жжёт, пульсирует и тянет проснувшийся ушиб. Будь он неладен.
— Моя нога, — низко отвечает Гиём с раздражением. — Не делай так больше. Слышишь?
— О, Гиём, пожалуйста, прости меня.
Чтобы избежать повторения инцидента, но и уважить Жюльена, Гиём показывает ему сместиться к изголовью вместе с ним, а там принимается разворачивать брата боком. Жюльен понимает, что Гиём хочет сделать, и располагается так, чтобы налечь на здоровое бедро Гиёма, который в целях безопасности отставляет ушибленную ногу в сторону, задрав колено.
Гиёму нравится их новое положение с уютной возможностью прижимать Жюльена к свому торсу. Жюльен тоже быстро осваивается и обнимает его под руку, гладит по шее, не отставая с поцелуями. Сам же Гиём только рад угодить. Он надёжно придерживает Жюльена, закинув одну руку ему на лопатку, а другую уже скоро запускает в разрез рубахи Жюльена, чтобы со знанием дела, дразняще ласкать его грудь. И пусть под этими его властными ухаживаниями сдалась не одна высокородная особа, уже через некоторое время Гиём передумывает, вспоминив о том, чтобы гладить чужое колено, раз Жюльену это так понравилось.
Жюльен благодарно принимает всю ласку, что слышится даже в его постанываниях и том, как он зовёт Гиёма по имени между поцелуями. А когда Гиём прерывает их, чтобы посмотреть на брата, Жюльен игриво задевает его кончик носа своим кончиком носа. И влюблённо улыбается ему, как когда Гиём сказал ему, кто скрывается под маской Чёрного тюльпана.
Oh, Guillaume! Tu es deux fois mon frère et tu m'es deux fois plus cher! [26]
Гиём отвечает ему жадным, развязным поцелуем и чрезвычайно удивляется, когда вместо того, чтобы поддаться его настойчивости, Жюльен плавно изгибается и, держа его за шею, постепенно, как бы уговаривающе, побуждает его опуститься. Уже упирающийся локтём в кровать Гиём замирает, поняв, что Жюльен оказался сверху и собирается уложить его на лопатки.
Совмещённая с тем, как Жюльен целует его в ухо, эта перспектива очень возбуждает Гиёма. Но именно поэтому Гиём остерегается такого развития и придумывает новый способ не потерять инициативу.
— Развернись. Давай-давай.
Жюльен медлит, но в итоге поступается своим намерением и слушается. Гиём спускает рубаху с его плеч и восстанавливает своё доминатное положение пока прижимается губами к обнажённой коже брата, проводя по ней носом и нарочно тепло дыша тому в шею.
В какой-то момент Гиём откидывает в сторону перевязанный лентой мягкий хвостик Жюльена и целует его в выступающий позвонок, тут же прихватывая зубами место рядом. Жюльен нежно, бархатно выдыхает и прогибается между лопаток. Но затем полуоборачивается к Гиёму, гладит его по щеке. Он заявляет мягко, но настойчиво:
— Это очень приятно. Но я тоже хочу сделать тебе приятно.
Гиём понимает, что Жюльен совершенно оправданно требует отнестись к себе как к равному. Гиём колеблется. Затем, усмехается.
Пришедшая ему на ум идея бросает вызов ему и его любопытству. В итоге, он тоже решает проявить доверие. Гиём похлопывает себя по горлу.
— Приятно, говоришь? Тогда не бойся показать мне свои зубы.
Обычно Гиём никому не даёт знать, насколько он восприимчив к требовательным ласкам в этой области. Но Жюльен, разумеется, не может знать о проявленной открытости. Он просто серьёзно, понятливо кивает.
— Я всё сделаю, как надо.
Они смещаются для обоюдного удобства. Гиём, снова заволновавшись, говорит себе расслабиться.
От первых осторожных укусов в шею и охаживаний его кадыка мокрыми поцелуями Гиёма сразу же пробирает до лёгкой слабости. Он слышит свой же голос с придыханием, который говорит:
— Oui. Oui. Très bien. [27]
Жюльен, как и сказал, очень старается вернуть ему приятность и получается у него действительно очень хорошо. Гиём часто, глубоко дышит, слушая свои ощущения и лаская свою грудь, но иначе чем ласкал Жюльена до того, — его рука скорее ленно-небрежно растирает гладкую плоскую мышцу и маленький аккуратный сосок.
Очень скоро Гиём ловит себя на том, что чувствует необходимость сместить другую руку в пах, где держащая в ловушке теснота одежды понемногу перестала добавлять пикантности происходящему, вместо этого наоборот став неудобством.
Гиём решает наконец раздеть их, когда Жюльен даст паузу. Самому ему не хочется прерывать Жюльена.
Позже, Гиём коротко сожалеет о своём решении, когда Жюльен видит след от ушиба на его бедре. Зацветший в последние два дня, тот начал терять насыщенный багровый оттенок, но стал смотреться ещё хуже, отдавая желтизной по краям. Брови глядящего на это безобразие Жюльена скорбно изогнуты и он невесомо гладит Гиёма по бедру.
Брат предсказуемо принимается жалеть его.
— Гиём, ты должен был сказать мне! Тебе же больно.
Гиёму приятны само прикосновение и участливость Жюльена. Но он не умеет жалеть себя и потому плохо переносит, когда его жалеют другие. Так что, Гиём отзывается резко:
— Тебе и было сказано, когда это стало важно. Заканчивай быть идиотом! Я сижу здесь перед тобой, расчехлив les bijoux de famille [28], а ты говоришь со мной про какой-то синяк!
— Я знаю, — соглашается Жюльен. — Я вижу.
Вслед за этим обменом репликами они изучают друг друга. Оказывается, что во взрослом возрасте они различаются не только в росте, но и в одарённости. И в случае со вторым — в некоторую пользу Жюльена.
Гиём хмыкает и, ухмыляясь, комментирует не без гордости в голосе:
— Нагнал и перегнал. Так вот, куда пошло твоё здоровье…
Жюльен смущается.
— Не надо так говорить!
Дальше, Жюльен решительно отказывается делать с Гиёмом что-либо, если тот не примет такую позу, в которой сможет беречь ушибленую ногу. На проверку таких набирается не слишком много, потому, в конце концов, они устраиваются на боку. Гиём, поворчав, соглашается закинуть свою больную ногу на бедро Жюльену.
Когда они оба оказываются лицом к лицу, к ним быстро возвращает чувственность.
Гиём достаточно быстро осознаёт, что в отместку за своё положение может гладить своей стопой стопы и голени Жюльена. Жюльен же в какой-то момент проводит по его животу раскрытой ладонью и Гиём непроизвольно шумно вздыхает: таким образом находится его самое слабое место — чувствительный низ живота.
После этого Гиём уже не может терпеть.
Он гладит Жюльена по тёмной жёсткой поросли на лобке, от чего тот весь подбирается напротив него. Гиём внимательно наблюдает за его лицом.
— Сейчас должна бы быть самая важная демонстрация… Но ни у одного из нас нет нужного органа. Поэтому ты должен просто поверить мне.
Гиём сплёвывает в ладонь и первым берёт эрекцию Жюльена в руку, в определённом смысле сразу же впечатляясь от тактильного контакта. Гиём не знает, чего он ожидает от первой реакции брата, но точно остаётся не разочарованным, когда Жюльен отзывается забавным, всю жизнь знакомым Гиёму:
— Уф!..
Гиём не удерживается от довольного смешка и всё ещё ухмыляется, когда Жюльен вовлекает его в поцелуй. Через некоторое время, видимо, привыкнув к собственным ощущениям, Жюльен пробует отплатить ему взаимной лаской. Почувствовав его тёплую руку на своём члене, Гиём выдыхает в поцелуй, уже в полной мере осознавая, насколько сильно он этого хотел.
Повторяя за Гиёмом нужные нехитрые движения, но ещё не обладая чувствительностью к чужому телу, Жюльен проявляет всё возможное усердие, — но тем самым только натирает нежную тонкую кожу на члене Гиёма сухой рукой. Гиём терпит эту трогательную неумелую попытку доставить ему удовольствие некоторое время, но потом мягко останавливает брата и сам сплёвывает ему в ладонь; шепчет Жюльену в губы:
— Plus de tendresse. [29]
После этого всё идёт как надо.
В какой-то момент они, соприкасаясь лбами, смотрят вниз, на свои руки, и Жюльен тягуче зовёт Гиёма по имени.
— Гиём. — Гиём по его голосу слышит, что братец уже ничего не соображает от чувств. — Mon coeur.
Вместе с этими, к Гиёму возвращаются другие слова.
Я не брошу тебя. Я люблю тебя.
Гиём грубо затыкает Жюльена поцелуем. Он чувствует напряжённую складку между собственных бровей и отчего-то — quelle honte! [30] — стыдное тянущее ощущение в глазах.
И сильнее всего — нечто пылкое, распирающее грудь.
...Когда Жюльен рядом с ним окончательно теряет девственность в судорогах, опытность Гиёма играет с ним злую шутку. Как это ни парадоксально, как он ни старается, сам он никак не может достаточно приблизиться к удовольствию и чувствует себя идиотом, будучи неспособным справиться с горячей тяжестью между собственных ног.
Попытавшись определить, в чём дело, Гиём с досадой осознаёт, что его мужская выносливость приучена к очень продолжительным свиданиям. Всё же дамы из высшего общества выходили замуж не ради красоты или щедрости своих супругов и, как любовник, именно он брал на себя их обязанности в спальне.
Через несколько минут, убедившись, что дальнейшее воздействие такого же рода будет бесполезно, Гиём отводит ладонь Жюльена от себя и перехватывает себя сам. Разумеется, Жюльен начинает переживать, что он с чем-то не справился. Гиём объясняет ему, в чём проблема, ухмыляясь и иронизируя над собой. Он философски подытоживает:
— Некоторые достоинства переходят в недостатки.
Но Гиём не останавливается на этом. Развивая мысль вслух, Гиём заодно замечает, что во время его свиданий он ещё и зачастую находился в желающем его присутствия теле и, возможно, это тоже влияет на него в настоящий момент.
Жюльен медленно моргает, глядя на Гиёма своим далёким взглядом. Гиём успевает распознать, как в лице его брата проступает какая-то особая чуткость, — потом Жюльен неловко облизывает губы и целует его.
К удивлению Гиёма Жюльен отстраняется из объятия и надавливает ему на плечо, заставляя перелечь на спину. Гиём непонятливо смотрит на него, но не сопротивляется, когда Жюльен тщательно целует его в грудь. Под рёбра. Плавно опускается к низу живота, заставляя глубоко вздохнуть... И тут Гиём резко осознаёт, что нежно накрывающий его руку своей рукой Жюльен вовсе не собирается останавливаться. Гиём хватает его за плечи, подтягивая вверх на себя и прикрикивая на него:
— Нет! Нет! Куда ты!
Ещё не пришедший в себя после оргазма Жюльен не находится с описанием, куда именно он собирался.
— Я подумал…
— Ты подумал неправильно.
— Но тебе ведь…
— Нет, я сказал.
Жюльен смотрит на него в растерянности.
— Но... Почему?..
Гиём не может объяснить даже самому себе, почему он видит что-то особенно неприемлемое в том, что предлагает ему Жюльен. Но мысль о том, чтобы его младший брат оказывал такие одолжения кому-либо, вызывает в нём сильный протест.
— Я думаю, что тебе правда понравится, — вежливо уверяет Жюльен, задирая брови для пущей убедительности.
Предложение предательски соблазнительно откликается в средоточии его возбуждения и Гиём отдёргивает взгляд от рта Жюльена и врёт, чуть повышая голос для строгости:
— Я не хочу этого сейчас.
Гиём едва не добавляет: «И вообще, тебе это не нужно», но вовремя успевает прикусить свой язык, чтобы не напоминать ни о чём им обоим.
Жюльен проявляет дипломатический слух, пытливо уточняя:
— Значит, потом?
— Не знаю. Посмотрим.
Гиём смотрит на Жюльена и, глядя ему в глаза, мягко просит его:
— Иди ко мне.
Гиём решает не терзать сам себя и ласкает себя пассивно — в ожидании, что разряжение напряжения в какой-то момент спонтанно наступит само. Думая о том, что этот момент настанет, Гиём также думает о том, что настанут и другие вещи.
Наслаждаясь близостью Жюльена, он выбирает не думать о них сейчас.
Жюльен сопит у Гиёма на плече, гладит его, целует в лицо и негромко зовёт по имени — и Гиём отвечает ему в тон. Они не замечают, что, обращаясь друг к другу, иногда путаются.
fin.
Примечание
[1] Пора отправляться (фр.). [2] Франсуа-Мари Аруэ это настоящее имя философа-просветителя XVIII века, писателя и энциклопедиста, широко известного под его творческим псевдонимом Вольтер. [3] Ох уж эта семья (фр.). [4] Cлегка не в себе (фр.). [5] Маленький кретин (фр.). [6] Слишком хороший для своего же блага (фр.). [7] Хозяин вернулся (фр.). [8] И все встречи приватного характера (фр.). [9] Не стесняйтесь доказать это (фр.). [10] В фильме Гиём в один момент ласково зовёт Жюльена «vieux lapin», т.е. «стариной крольчонком». [11] Итак (фр.). [12] Серьёзно (фр.). [13] Болван (фр.). [14] Ну (фр.). [15] Мой мальчик (дословно: «мой маленький») (фр.). [16] Храбрый/славный мальчик (фр.). [17] «Опасные связи или письма, собранные в одном частном кружке лиц и опубликованные господином Ш. де Л. в назидание некоторым другим» (фр. Les Liaisons dangereuses...) — сатирический эротический роман о манипуляциях и социальных интригах, опубликованный в 1782 году. Расценивается как один из лучших французских романов XVIII века. [18] Вот так (фр.). [19] Мне так этого не хватает (фр.). [20] Сердце моё (фр.). [21] Неверное движение, оплошность (фр.). [22] Это начало (фр.). [23] Неплохо (фр.). [24] Наконец-то (фр.). [25] Поздравляю! С тобой говорит твоё мужество. Хорошая и нормальная вещь. (фр.). [26] О, Гиём! Ты мне дважды брат и в два раза дороже/ближе! (фр.). [27] Да. Да. Очень хорошо (фр.). [28] Фамильные драгоценности (фр.). [29] Нежнее (фр.). [30] Какой позор (фр.).