«В конце каждого туннеля есть свет. Тот самый свет, к которому мы так стремимся... И он лишь напоминает о вашем заточении...
...но свет не всегда означает спасение»
У Маринетт, как и у многих, наверное, девушек и парней её возраста, есть любимый человек.
По крайней мере, она надеется, что есть.
По крайней мере, она хочет верить, что она когда-нибудь его вспомнит.
Когда она впервые открывает глаза, она плохо понимает, что происходит. Ощущения такие, как после очень долгого и крепкого сна. Глаза поначалу слепит электрический свет, уши ласкает успокаивающая мелодия приглушённой музыки нового века и мягкие ощущения касания чего-то пушистого и тёплого, тонкий и сладкий аромат в воздухе... Это приятно, так приятно, но всё такое... чужое?..
Первая возникшая мысль неожиданно пугает даже её саму: «Мама? Папа? Вы тут?»
Когда взгляд фокусируется, а мозг отходит от заспанного состояния, девушка пытается вспомнить, где могут быть её родители. Всё бы ничего, если бы не одна крохотная деталь...
...она совершенно не помнит своих родителей.
Практически ничего. Даже имён. Даже внешности. Даже маминого успокаивающего и — она в этом не сомневается — красивого голоса, и отцовской улыбки. Лишь размытые силуэты и какие-то непонятные обрывки, не дающие ничего, кроме как ещё более плодотворной почвы для новых вопросов.
То место, где она оказалась, похоже на огромный дворец. Высокие потолки, гигантские окна во всю стену в некоторых комнатах и большие лестницы словно так и кричат, что в этом особняке живёт или, по крайней мере, жила богатая семья каких-нибудь знатных аристократов — не меньше. Первое время чудится, что здесь, в холодном имении с пустой роскошью, она — Маринетт, кажущаяся себе невероятно маленькой по сравнению с окружением — совершенно одна. Из всех людей девушка, даже не уверенная в собственном возрасте, знакомится лишь с Натали — хорошей и по-своему милой женщиной. Маринетт постоянно удивляется, как же у этой дамы получается появляться всякий раз, когда о ней подумаешь.
Мадам Санкёр выглядит строгой, но Маринетт видит, как та порой старается сдерживать, почему-то грустную, улыбку.
У мадам руки холодные, почти ледяные, слегка жестковатые от мозолей ладони и длинные, изящные пальцы. У нее всегда имеется при себе карандаш или ручка, часто и то, и другое, с разными чернилами и грифелями на любой вкус, и Маринетт это почему-то завораживает. Маринетт каждый раз вздрагивает, когда чувствует прикосновение холодных рук и приятный табун мурашек по телу, что аж волосы на голове, кажется, шевелятся, а в помещении становится прохладнее.
Маринетт кажется, что мадам Санкёр похожа на привидение. Маринетт принюхивается и каждый раз приходит к выводу, что не чувствует от нее какого-либо запаха — неважно, естественного ли, по типу пота и простого аромата кожи, или искусственного, будь то духи или шампунь. Но Маринетт это нравится куда больше, чем запах одиночества и пустоты, которым пропахла вся мебель в столь странном месте.
Ещё здесь живут и другие люди, например прислуга или достаточно крупной комплекции охранник, но те практически никогда не разговаривают и будто не замечают Маринетт. Однажды она улавливает парочку фраз, которыми обмениваются служанки, но стоит ей попытаться заговорить с ними, как они снова замолкают, проходят мимо, но словно — сквозь. Немногословная Натали обычно отмахивается от расспросов, смущённо пожимая плечами и не особо желая объяснять, почему все остальные ведут себя так, будто Маринетт для них — совершенно пустое место. Будто они её даже не видят.
На семнадцатом дне своего проживания в поместье девушка натыкается на коридор, который ранее никогда не замечала... или не обращала особого внимания. Стены увешаны картинами, на рамах — разные даты, ни о чем ей не сообщающие. И Маринетт невольно думается, что одно из полотен не помешало бы повесить в главном холле, на пустующую стену, над лестницей. Создаётся такое впечатление, словно все эти произведения искусства специально поснимали с других комнат особняка, дабы оставить их пылиться именно здесь — в глухом коридорчике, столь же незаметном, как крохотный тёмный переулок в окружении огромного количества дорог, домов и проезжающих ежесекундно машин. А ведь картины действительно красивы. Особенно Маринетт впечатляет одна, носящая в себе изображение прекрасной, как ангел, светловолосой женщины, и средь всего этого золотого великолепия очень чётко выделяются ярко-зелёные глаза.
А на двадцатом, когда в голове проносятся какие-то отдельные фразы, слова и запахи, когда она обнимает себя, чувствуя невероятное давление мраморных стен, когда кажется, что потолок опускается всё ниже и в любой момент задавит, а Натали рядом впервые нет, жуткий холод пронизывает до костей и Маринетт жмурится до ярких крошечных искорок, пятен перед глазами.
На двадцатом дне она впервые встречает хозяина имения.
И ей кажется, что глаза у него стеклянные.
Этот человек не говорит ни слова, когда они случайно пересекаются в коридоре. Просто смиряет её каким-то странным взглядом. Маринетт даже не успевает расшифровать значения, как он обходит её, сверкнув бронзовой пряжкой от ремня и направляясь своей дорогой.
Маринетт не видит, как он поджимает губы, скрываясь за поворотом. Маринетт волнует лишь то, что это был второй человек здесь, кто не сделал вид, что её не существует, и этого человека зовут Адриан — она случайно узнала, от Натали.
У Адриана глаза стеклянные. Стеклянные, как те витражи в малой гостиной, как те цветные осколки в калейдоскопах, оттенка странного, порой даже с щёлочками вместо нормальных зрачков, как у кота, а взгляд пристальный, обычно ничего не выражающий, но испепеляющий в адском зелёном огне — совсем не такой, как у женщины на той картине, на которую Адриан очень похож.
На двадцать пятых сутках Маринетт откапывает в одном из ящиков своей комнаты скетчбук и карандаши. Эти предметы пахнут знакомо. Так знакомо и так приятно, что хочется прижать их к себе на весь день, как плюшевую игрушку перед сном, лишь бы чувствовать этот почти полностью выветрившийся аромат как можно дольше.
Маринетт думает, что это Натали в очередной раз неожиданно подошла сзади, когда она сидит на холодном полу, зарисовывая очертания мотыльков, изображённых на почти каждом уголке этого особняка. Задавая наивный и слегка неуверенный вопрос: «Сильно плохо?», она не ожидает получить лёгкое касание к правому локтю.
У Адриана руки тёплые. Маринетт уже успела отвыкнуть от подобных ощущений, ведь собственные ладони начали всё чаще замерзать.
Взгляд Адриана впервые за всё это время, пусть и на секунду, нежнеет, когда на его вопрос: «А почему именно фиолетовый?» по поводу окраски рисунка, она отвечает: «Не знаю. Наверное, так должно быть». Он улыбается, когда Маринетт говорит, что чувствует, будто когда-то в прошлом уже была здесь. Молчит, когда она добавляет, что все остальные совершенно не замечают её и порой она чувствует себя чужой. Даже для себя.
На улице прохладно, несмотря на хорошую погоду, и Маринетт с жадностью вдыхает грудью свежий воздух. Она не помнит, когда в последний раз выходила наружу. Натали, имеющая поразительную способность появляться там, где её не всегда ждут, всякий раз, когда Маринетт засматривалась на выход, каким-то мистическим образом заставляла её позабыть о затее выйти. Девушка не особо возражает, ведь на улице нет чего-то особо интересного (правда?), кроме садовника, который каждый день и, кажется, ни секунды не отдыхая, занимается садом.
Сейчас Натали куда-то пропала, а Маринетт всего лишь хотела проверить, нет ли её снаружи (возможно, она решила договориться с садовником о его минутном перерыве?), но в итоге почти у самых ворот руку обжигает невидимое пламя. От него остаётся саднящий осадок, когда Маринетт слышит сзади себя тихие, практически беззвучные шаги. Адриан замечает её почти сразу после того, как девушка оборачивается.
Ей почему-то хочется ему верить, когда он говорит, что снаружи слишком много жестокости и страха, и ей не стоит покидать границы особняка.
Почему-то хочется верить, когда он говорит, что здесь есть всё, а там, за пределами ворот — пустота, от которой способен защитить лишь иллюзорный купол, существование которого доказывает осадочное покалывание в пальцах.
О том, что там не только пустота, Маринетт узнаёт случайно. Цепляется взглядом за газеты, принесённые Натали для хозяина. Заголовки о гибели людей и реставрации рухнувшей Эйфелевой башни подкидывают дров в нежелание покидать имение. Она не должна была этого видеть: это становится понятно по неодобрительному взгляду Адриана в сторону Натали, по его тщательно подбираемым словам, по его скованным объятиям на её неуверенную фразу: «Я не хочу уходить». Скованным, но всё же облегчённым. Неуверенную, но всё же...
Маринетт всё чаще кажется, что у Адриана была непростая жизнь. Она уже давно заметила, уже давно осознала, что он старается убежать от чего-то, что ей было не под силу осознать сейчас. Не под силу осознать, почему он так странно реагирует, стоит ему под руку попасться фотографии с новыми супергероями, почему каждый раз закатывает глаза, стоит вчитаться в строки о их "подвигах" и "победах" над Огненным Лисом — новым (Маринетт немного не понимает этого, каждый раз переспрашивая: «А был ещё и старый?» у Натали, которая всё так же грустно улыбается и многозначительно пожимает плечами) злодеем Парижа. ЛедиБаг и Кот Нуар — неплохая парочка, как считает Маринетт, всматриваясь в фото, с которого ей улыбаются темноволосый юноша с голубыми и русоволосая девушка с карими глазами. Они... неплохие, но чего-то в их дуэте явно не достаёт — Маринетт чувствует это на интуитивном уровне, Адриан же смиряет их обоих пренебрежительным взглядом, чего Маринетт сложно понять.
Агрест же всё понимает. Понимает, и снова пропадает на весь день, будто испаряется из этого дома, возвращаясь лишь поздним вечером, а то и вовсе засветло.
На улице слышится дробь дождя, хотя за стеклом практически ничего не видно — слишком темно и туманно. Маринетт не может спать, а особенно, когда, спустившись на низ, чтобы попить воды, слышит подозрительный грохот с заднего двора.
Она понимает, что у неё напрочь отключено чувство самосохранения, когда решает выйти и посмотреть, что случилось за дверью. «Всего лишь выгляну на секундочку, ничего более», — повторяет она самой себе, и так и замирает на пороге, обнаружив в нескольких метрах от крыльца никого иного, как лежащего на земле и не способного самостоятельно подняться на ноги Огненного Лиса. Воздух сухой, ни малейшего намёка на осадки, но почему-то с оранжевого латекса чуть ли не струями стекает дождевая вода.
Через мгновение темноту озаряет яркая вспышка, маска исчезает с лица нашумевшего злодея, обнажая его истинную личность. Адриан замечает незваного свидетеля далеко не сразу, но когда несмелые шаги становятся ближе, он поднимает на неё странный взгляд изумрудно-зелёных глаз; смотрит, и девушка буквально ощущает себя ребёнком, которого отчитали за то, что он ещё не в кровати.
— Прости, — в итоге опускает он взгляд, буравя им собственные ладони, испачканные в грязи в результате неудачного падения.
— За что ты извиняешься? — вопросительно хмурит брови Маринетт, старательно пытаясь не зацикливать своё внимание на маленьком летающем лисёнке, как-то виновато смотрящем на хозяина пурпурными глазками.
— За всё, Маринетт. За всё. Прости...
«Я предал тебя больше, чем тебе известно», — еле сдерживает он это за плотно сжатыми зубами, когда его Леди, его бывшая напарница, пусть ничего об этом и не помнившая, помогает ему подняться.
— Ты мне ничего толком о себе не рассказывал, а сейчас извиняешься за что-то? — с ноткой иронии спрашивает Маринетт, закрывая за ними входную дверь.
— Ты этого боишься? — вопросом на вопрос отвечает Адриан, не зная, какой ответ больше всего страшится услышать.
Триккс отлетает к холодильнику в поисках пропитания, дабы не мешать этим двоим разбираться со своими проблемами и недосказанностями, и надеясь, что в этот раз его новый подопечный будет более осмотрительным со своими желаниями.
— А ты нет? — она поворачивается к нему, глядя уверенно, как когда-то смотрела на него экс-ЛедиБаг во времена их совместных миссий, так, будто вот сейчас игриво щёлкнет пальцем по носу или золотому бубенчику на шее, взмахнув йо-йо.
Адриан понимает, что задержал дыхание, только когда лёгкие наполняются горящим песком, заставляя рвано вздохнуть.
Маринетт осознаёт, что у неё напрочь отсутствует чувство самосохранения, когда она связывается с этим человеком, но, тем не менее, её всё ещё не покидало, буквально грызло изнутри, чувство, что она знакома с ним всю жизнь и, возможно, даже немножечко дольше.
Тем не менее, на сороковой день Маринетт совершает, должно быть, самую глупую ошибку в своей жизни, но, право слово, совершенно о ней не жалеет.
— Нет.
А глаза у Адриана впервые за столько времени светятся.