— Я по сути своей оружие, и разум мой несёт погибель.
Архив Пустоты сожалеет о тех словах, что произнёс. Сожалеет о совершённой ошибке. Да и в целом он сожалеет о своих сожалениях.
— Мой разум есть порочный круг той силы, от коей бежишь как от огня. Я циничен и куда более порочен, чем ты можешь себе представить. Сама смерть замирает подле меня в ужасе, зная, на какие деяния я способен. О, мой дражайший всемогущий Государь, неужели ты забыл, что я всего-навсего Божественный Ключ?
Он не хотел повышать голоса, чтобы скрыть за столь недостойным поведением свою уязвимость. Не хотел так сильно срываться и тем более не желал становиться причиной этой боли во взгляде Вельта, в сердце Вельта… и в своём собственном.
— Простишь ли ты меня или нет — мне уже давно всё равно. Мне больше нет нужды продолжать это путешествие вместе с тобой, Судья Разума.
Ему никогда не забыть, как расширились янтарные глаза Вельта, как он смотрел на Архива Пустоты со смесью шока, тревоги и всепоглощающего беспокойства. Ему не забыть этого переломного момента, слишком важного, чтобы просто стереть его из памяти… Если из его разума вообще возможно что-то стереть.
[ Скорее всего, возможно. Может, он просто сам не хочет избавляться от любых воспоминаний о Вельте Янге: приятных или нет. ]
— Архив Пустоты… Мой старый друг.
На его вкус, у Вельта был слишком мягкий голос. Слишком мягкий, слишком спокойный. Он пробуждал в Архиве Пустоты такое чувство — чувства, — каких тот предпочёл бы не испытывать вовсе.
Потому что из-за них он слишком явственно ощущал себя уже скорее человеком, чем бесчувственным Божественным Ключом.
— …С тобой всё будет хорошо?
Поначалу захотелось рассмеяться, но волна леденящего гнева подавила все прочие чувства.
— Со мной? Ты из ума выжил, Судья? — он особенно выделил последнее слово, вложив в него такую враждебность, которая могла быть направлена только на того, кто был ему отвратителен. Того, кого он бы искренне ненавидел.
[ Хотя Архив Пустоты никогда бы не признал, не из стыда или страха, но из понимания, которое он тщательно скрывал даже от самого себя: на самом деле ненавидел он лишь самого себя. ]
— Только не говори, — в его голос вплелись нотки безысходной горечи, негодования и, что важнее всего, боли, — что ты ко мне привязался?
Он не стал дожидаться от Вельта ответа. Он попросту ушёл. Развернулся на каблуках, пытаясь заглушить звуки нерешительных шагов, и запретил себе слушать хоть слово, что мог бы проронить Вельт. Нет необходимости в этих словах… в той истине, которая ему и так известна.
Они двое сблизились, причём слишком сильно. И Архива Пустоты пугали эти эмоции, это всепоглощающее чувство, когда он был рядом с Вельтом… с Иоахимом.
Его пугал этот трепет в груди. Пугал до крайности. То, как учащалось его сердцебиение от прикосновений Иоахима, когда затянутая в перчатку рука убирала от его лица растрёпанные пряди.
Тук-тук. Тук-тук.
То, как от одной лишь мысли о простейшем жесте, о самом факте прикосновения Архив начинал чувствовать нечто… Некую вибрацию, мелодичный перестук где-то в самой глубине грудной клетки, слышный только ему самому.
И как же он ненавидел и в то же время превозносил свою вновь обнаруженную способность это ощущать.
Привязанность. Теплоту. Преданность. Нежность. Близость. Любовь.
Всё, что было известно Архиву Пустоты о любви и романтических отношениях, содержалось в необъятном источнике знаний, заключённом внутри него самого. Любовь — чувство глубокой привязанности; сильнейшая заинтересованность и наслаждение чем-то (и так вышло, что этим чем-то для него стал близкий друг).
Но, увы, одно лишь обладание знанием не имеет никакого смысла без познания сего на личном опыте. Теперь, когда Архив Пустоты столкнулся с таким чувством, как любовь, самолично, он будто глядел на закрытую книгу, в которой не решался не то что коснуться страниц, но и хотя бы заглянуть под обложку.
Архив Пустоты понимал, что Иоахим мог помешать его планам здесь. Понимал это слишком отчётливо. В конечном счёте сердечная привязанность сулила слишком много трудностей.
Это не могло закончиться хорошо. Потому что подобное никогда хорошо не заканчивается.
Поэтому он ушёл.
И теперь Архив Пустоты блуждает по улицам этого причудливого мира в одиночестве. Его окружают новые лица, а некоторые оказываются ему знакомы — одно из них слишком ощутимо напоминает ему о последних пяти столетиях.
Но узнавать его он отказывается. Ещё раз, как там его? Ракша? Да. Но это не важно. Нет, нет. Архив Пустоты не желает придавать значения такому, как он, и нет разницы, похож этот человек на его давнего друга или нет. Ему безразлично, что будет с Ракшей. Больше ни один длинноволосый блондин с омерзительными чертами и далеко не обаятельным голосом не станет докучать Архиву.
[ Просто Архив настолько невезуч, что и в этом мире ему повстречалась параллельная версия Отто Апокалипсиса. ]
Ах.
Проходит какое-то время, несколько дней или недель с тех пор, как он в последний раз видел Иоахима. Возможно, Архиву Пустоты больно от одного этого факта, а возможно, и нет. Кому дано понять, если разобраться в этом не способен даже он сам? Никому. Ни единой душе. Как и ему самому.
Хм.
Его лёгкие впускают в себя воздух, а затем выпускают. Поднимаются, чтобы опуститься — и снова, и снова.
Откровенно говоря, процесс дыхания интересовал его всегда. Его… приводит в неописуемый восторг сама мысль, что все живые существа вокруг дышат без единого усилия. Что они существуют без необходимости следить за своим существованием. А ещё сильнее его завораживает тот факт, что кислород жизненно необходим человеческому телу и без этой простой вещи всё человечество в одночасье прекратило бы существовать.
Это поистине потрясающе.
Архив Пустоты делает ещё один глубокий вдох. Это мнимое проявление человечности вызывает у него противоречивые чувства.
В конце концов, зачем дышать тому, кто человеком не является? Зачем делать это и множество других вещей, если они не заложены в его изначальный код? В его действиях нет смысла. Нет. Он не понимает сам себя.
[ Или, по крайней мере, он не понимает, кем хочет быть. ]
Технически, он Божественный Ключ прошлой эпохи — той, что лежит в руинах на протяжении вот уже пятидесяти тысяч лет. По самой своей сути он могущественный враг человечества. Необъятная библиотека знаний. Он, Архив Пустоты — последний Божественный Ключ, созданный руками…
Ох.
Его дыхание становится прерывистым. Он пытается это игнорировать, старается изо всех сил. С усилием сглатывает ком в горле. Это больно, но он не обращает внимания на эту боль. И почему-то это ещё сильнее напоминает ему о его создательнице.
[ До чего же забавно. От одной мысли о ней ему становится не по себе, до головокружения. Разве сможет он в таком состоянии достичь целей своего странствия? Тем более если обнаружит здесь двойника своей матери? ]
Архив Пустоты пытается заглушить свои мысли тишиной.
***
Это не работает.
Не сработало бы в любом случае — он и так это понимал. И всё же попытался. И теперь, после этой попытки, задавался вопросом, не охватило ли его в тот момент безумие.
Возможно.
Архив Пустоты прикусывает язык.
Недостаточно сильно, чтобы прокусить до раны, не так, чтобы пошла кровь (к сожалению и в то же время к счастью, он давным-давно выяснил, что это тело способно кровоточить при ранении). Однако он кусает так, чтобы это было ощутимо.
Давление зубов на язык едва ли не умиротворяет. Острые клыки вонзаются в пульсирующий язык; царапины заживают быстро — возможно, это ему и нравится. Возможно, ему приятна боль, что вскоре проходит. Возможно, его успокаивает ощущение, что не всякое страдание обрекает его на вечные муки.
Возможно, возможно.
В глазах начинают собираться слёзы. Это неприятно. Горячо. Они жгут. Слёзная жидкость едкая, словно кислота. А может, его слёзы такие и есть — кто знает, вдруг Отто был настолько жесток и склонен к мазохизму, что сделал из кислоты каждую слезинку его одинокого клона.
Посреди бездумной прогулки Архив Пустоты осознаёт, что находится на грани срыва.
В его голове звучит сигнал тревоги: звуки сообщений об ошибке отдаются тревожным эхом, пока его программа всё пытается остановить происходящее, найти решение — и раз за разом не справляется с этим. По мягкой коже щёк начинают струиться слёзы, и Архиву Пустоты кажется, будто они вонзаются, словно кинжалы, до боли, до ощущения, будто он истекает кровью.
Ох.
Он падает на колени. Одной рукой пытается предотвратить падение, удержать тело в вертикальном положении, пока внутри его разума одна за другой возникают ошибки, которые не получается исправить. Второй рукой он вцепляется себе в волосы и нещадно тянет за пряди. Его белоснежное облачение теперь покрыто пылью с пола. О, он бы всё отдал за возможность созерцать эти улицы, глядя свысока на лежащий в руинах мир — вместо этого. Вместо сражения с собственным страхом.
Страх.
Чего Архив так боится?
[ Он не знает. Не хочет знать. А может, и знает, но отказывается признавать сам факт этого знания. ]
В его голове возникает образ эксцентричной учёной. Изображения лица, вид которого должен бы его утешить, начинают загружаться, перелистываются одно за другим. Она как живая: золото улыбки, пронзительный взгляд, душа, не похожая ни на какую другую.
Вилл-Ви.
Ему больно, но он не может понять где. Внутри него вскипает буря эмоций, боли, близкой к агонии. От неё жжёт глаза и болит голова. Её не остановить. Она не знает пощады. А затем под самой своей кожей, в кончиках пальцев, Архив Пустоты ощущает дрожь от некоего импульса.
Ха. Только сейчас он замечает кровь. Ею покрыты пальцы — неужели он так сильно ударился о пол? Он не помнит ни силы удара, ни его последствий.
Плевать.
Он проводит пальцем по полу. Остаётся багряный след — и на какое-то мгновение Архив Пустоты задаётся вопросом, почему из всех не понадобившихся Отто тел он выбрал именно тот солиумный клон, чья кровь настолько напоминает человеческую?
[ Хотя, что ещё хуже… Возможно, Архив Пустоты сам доработал этот аватар. И возможно — возможно, он сам жаждал, чтобы тот стал как можно сильнее похож на человеческое тело. ]
Он отмахивается от этих мыслей: всё ненужное следует отбросить. Он так и делает, а затем ведёт пальцем так, словно это кисть над холстом. Алые мазки ложатся на поверхность пола, украшая её кровоточащими словами.
"Лже-бог"
Он не знает, почему решил написать именно это. Слово, понятие, титул, что принадлежал Отто Апокалипсису, единственному в своём роде.
Он не знает и не стремится понять. Ему известно лишь одно: этот титул ему не принадлежит. Он далёк от ощущения мнимой божественности, некогда снизошедшей на Отто.
Нет.
Он вовсе не лже-бог. Напротив, он вполне мог бы назвать себя именно богом.
Архив Пустоты перечёркивает слово окровавленным пальцем, словно пытаясь вычеркнуть этот титул из окружающей его действительности. Поверх размазанных букв он выводит:
"Лже-человек"
[ Ему кажется, что этот титул, несомненно, подходит ему куда больше. ]