Кто идиот, тому и шесть жезлов мало

Арсений, конечно, рад бы встретиться с Антоном за табачкой, или за «Пятёрочкой» — где-нибудь, но его розовые мечты разбиваются о реальность; и приближающуюся сессию. У Арсения заболевает преподаватель по актёрскому мастерству, а Антона заваливают отработками прямо под день рождения. Арсений сидит дома и плюёт в потолок (потому что грех плевать в книгу Тарковского), а Антона он не видит дня три — тот уходит очень рано, а возвращается и падает лицом в кровать тут же.

Или Арсений просто отговорки ищет тому, что Антон просто устал от его конного спорта по мужикам и больше не хочет иметь с ним ничего общего. Но эта мысль, к счастью, разбивается о пыхтящего в воскресенье за ноутбуком Антона; машина тоже пыхтит, взлетает в космос, не меньше, от того упорства, с которым Антон печатает что-то там. И Арсений не рад его усталости — он рад тому, что Антон никуда не бежит.

Дима собирается на работу с таким усердием, будто он минимум хирург, а не официант в кальянке, и Антона дёргает от каждого скрипа шкафа или грохота ящика, настолько, что он в определённый момент не выдерживает и хватает учебник со стола и бросает в Диму с воплем «да свали ты уже!». Арсений впервые видит его таким взведённым, отнюдь, не видом Арсения, и вообще ничем хорошим.

— Да иду я, иду, — бухтит Масленников, и Арсений, ей-Богу, видит, как валит пар из Шастунячьих больших ушей.

Антон вообще не слишком восприимчивый обычно по таким пустякам, но сегодня всё иначе; Арсений со своим чувством собственной важности за ручку думает, что дело в нём, конечно же. Но скорее нет, потому что когда Антон дубасит по клавишам, кроя матными предложениями свой код, навряд ли под кодом подразумевается Арсений.

— Дим, только не хло… — начинает Арсений, зная, чем обычно заканчивается такая спешка Масленникова, но договорить не успевает, — пай дверью, — роняет он тихо вслед захлопнувшейся двери.

Даже у Антона вместе с этим хлопком вся агрессия сдувается, как воздушный шарик у ослика.

— Придурок, — огрызается он, уже наученный тому факту, что захлопывание двери есть тюремное заключение в комнате до того момента, пока кто-то из соседей не придёт и не откроет ключом снаружи.

— Согласен.

Но на самом деле Арсений не слишком расстраивается тому факту, что сегодня никто отсюда не выйдет. Он-то ладно, поссыт в цветок, который подарила ему Ира; но Антон зато точно не сможет убежать.

Они сидят в тишине и мягких ударах по клавишам ещё минут десять, но потом от скуки Арсений поднимается и долго выжидающе пялится на Антона, который, брови сдвинув, всё пытается свой код привести в чувство. Но что-то подсказывает Арсению, что у того ничего не выйдет; не то чтобы Арсений в него не верил, только вот на злобе мало что получается — особенно с техникой.

— Ну и хуй с ним, — уже бодрее заявляет Арсений, привлекая внимание Шастуна. — Зато мы тут вдвоём. А то тебя хуй выловишь, Шастунишка.

Антон оглядывается чуть боязливо, неуверенно совершенно.

— Арс, я…

— Да чё ты, — перебивает его Арсений и тянется к корзинке под кроватью.

— Мы не…

— Не будем ебаться, Антон, не волнуйся так, — усмехается Арсений картонно, но на деле его задевает такое ярое отторжение близости.

Между прочим, он хотел всё сказать честно, но Антон просто не захотел его слушать. Но сегодня не тот день, чтобы устраивать разборки, сегодня Антону двадцать, и это — красивое страусиное число для длинного Антона. И неважно, что двойка в лото — это лебедь. Поэтому Арсений вытаскивает из-под кровати бутылку джина, а из холодильника — лимон и тоник, которые закупил заранее.

— Мне пора возвращать долги за услуги таролога. А то нашлёт мне порчу на понос, если я бесследно исчезну с радаров.

Антон снова хмурится, а Арсений наливает им джин с тоником по кружкам.

— Почему ты должен исчезнуть с радаров?

— Потому что его услуги мне больше не понадобятся, мне всё и так понятно, — с ласковой улыбкой говорит он, а Антон только грустнеет. — А у тебя день рождения, и я хочу, чтобы ты выдохнул. Хотя бы один вечер.

Шастун усмехается и говорит смущённо:

— Я думал, ты не помнишь.

— Конечно помню, у меня даже подарок есть. Но не хотел при всех, — хмыкает Арсений. — Всё-таки у нас с тобой особая связь.

Антон тихо смеётся и, наконец, закрывает ноутбук.

— Это правда.

— Ты хоть код свой сохранил?

— Нет, всё равно ни черта не работает. Давай кружку, — тянется он к Арсению.

Тот сдувает чёлку с глаз и отставляет бутылку с тоником в сторону.

— Ах ты жук, — улыбается, и на секунду ему даже кажется, что у них с Антоном всё хорошо.

— Причесон-то хоть нравится? А то ты ничего не сказал даже, — говорит Антон и пересаживается к нему на кровать.

Он расслабленно откидывается на стенку и отхлёбывает от кружки, умело оставляя свои проблемы и тревоги в своём ноутбуке.

— А моей реакции мало было? Могу повторить.

— Я пока не настолько пьян, — отшучивается Антон.

Арсений понимает, что он сам долбаеб конченый, который довёл их отношения до такого, но он просто тупой, что же тут поделаешь.

— Я никогда не чувствовал себя таким красивым, как сейчас, — признаётся Арсений, устраиваясь рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки. — Все охуели, когда я пришёл, не сразу узнали даже. Но Вальдемар Аристархович, жаль, не видел, он на больничном.

— Я рад, — улыбается Антон, — правда. Тебе очень идёт. За длинные волосы прикольно было дёргать тебя, и хвостик смотрелся классно, но так ты прямо… хуй знает, очень красивый, короче.

— Твоя заслуга.

— Да ладно.

— В таком случае, за тебя, — не даёт ему продолжить Арсений. — С днём рождения, Антон.

Они тихо чокаются кружками, глядя друг другу в глаза бесстыжие.

— А у тебя когда был? — спрашивает Антон, отморщив своё после джина.

— В марте был, прошёл уже.

— И я не знаю?! — праведно возмущается Шаст. — Мне стыдно, прости.

— Да забей, я не отмечал. Мы все заманались жесть тогда, Ирка тоже полудохлой шпротой валялась после пар, ну и хуй с ним.

Арсений бодро улыбается, кивает, чтобы Антон уверился, что всё нормально — это всего лишь день рождения; он всего лишь может ходить на всё самое пошлое и самое страшное. Но этого добра у него навалом и так — в постели и в университете. В постели, правда, только в фантазиях, но что-то подсказывает ему — всё впереди, когда Антон предлагает, разыгрывая очередную короткую импровизированную сценку, уехать с ним, когда Арсений соглашается, потому что они сами себе кричат «меняй» и Антону не нравится ответ «нет».

Арсению не нравится тоже.

Они пьют чуть ли не залпом — так и от того, чтобы спиться недалеко, но у Антона день рождения; и грех не попытаться выпить больше, чем этот замечательный человек сам по себе. Больше, чем он для Арсения — и это уже невозможно. Они хохочут как дети, выкуривая сигарету за сигаретой в окно, зная, что их если не выселят, то побьют шваброй. Но у Антона день рождения, и ему простят. А Арсений живёт с такой шваброй в одной комнате, хоть Антон его и не бьёт — а зря; ну так, в самых взаимно-приятных целях, конечно.

Правда, если всё-таки выселят, то у Арсения плана нет; только брать за пазуху виновника торжества и самого выселения (Антон первый предложил курить прямо тут!) и тащить на общую съемную студию, где они по ночам будут на узком диване лежать так близко, что терпение кончится раньше, чем катка в антоновской игре. Арсений уверен — всё впереди, пускай сейчас Антон и говорит — иди к другому, не ври себе.

А лучше бы он сам себе не врал, потому что Шастун приглашает его на танец под какую-то новомодную песню из «Тик-тока» про дворы. И Арсений действительно дрожит как ребёнок, когда тот перехватывает его ладонь, и никакой цивильности выпускного здесь даже не чудится; Арсений складывает руки на его груди, а Антон гладит его поясницу, перехватывая ладонь одну своей. Он ставит песню сначала, потому что десять секунд — никакой не медленный танец, и шепчет, перевирая текст:

— Ты необычный припизднутый мальчик, — он улыбается пьяно, и в глазах его желание, которое Арсения покупает раз за разом.

Или не желание его покупает, а влюблённость — уже не бушует, а тихо накрывает его всего, потому что каждая секунда с Антоном складывается в одно счастливое нечто. Его волшебные руки, которые днём набирают коды и делают ему прекрасную стрижку пускай неумело, а ночью сжимают его руки, бёдра, шею; его губы, которые целуют днями-ночами всегда мягко и впору крепко и улыбаются — всегда, хоть и по-разному; всегда понимающе. А ещё шепчут, что его суженый совсем не он, а какой-то Андрей с третьего этажа.

Но суженый-ряженый его — суженный с ряженкой, и это лучше, чем пресловутый Иван-царевич. Даже бумага, похоже, умнее, чем он сам — то рваньё сказало ему всё сразу, а он не верил, Арсенька-дурак.

Но теперь он дорогами короткими да тропками тянет его к своей постели, садится сам, и Антон вторит ему, как очарованный, садится рядом, откидывается на стену. Они пьяные в щи, потому что джин оказался очень забористый, недаром стоит как почти половина капель, но Арсению, вот искренне, так похуй.

Он тянется к нему, чтобы поцеловать наконец, свободно и без оглядок за спину, правильно ли это; но едва он касается чужого лица, что подаётся с жаждой вперёд, и губ, как в грудь ему, вопреки, упирается рука.

— Арс, стой, стой, — бормочет Антон. — У тебя же пар…

— Да нет у меня никого, — отрезает Арсений и снова тянется к нему, гладит уши и кудри у висков мягко, но Антон только сильнее ладонью давит, отстраняет от себя.

— Арс, правда, ты невероятный, я очень тебя люблю, но я не хочу быть третьим, — выдыхает он рвано, будто пластырь срывает. — Я думал об этом много, но делить тебя с кем-то я не хочу. И лучше это сразу было сказать.

Арсений отшатывается, как чумной, на ноги вскакивает и губы кусает от накатившей на него одной секундой злобы.

— Да сказал же я тебе, что нет у меня никого! И три дня назад сказал, но ты же нет, прёшь, как бык этот ебланский в игрушке про «Винкс», ёбаный в рот! — заводится он.

— Но Арс… — растерянно отзывается Антон.

Но Арсений восхитительная сука, и он теперь не заткнётся — шанс был, но Антон его проебал.

— Да мы не сошлись даже в итоге, блять, потому что я в тебя влюбился херову гору времени назад! Он там с Кириллом сходиться своим собрался, да и вообще, похуй мне на него. Я тебе сказал ещё, блять, в четверг, что нет у меня никакого свидания, но ты же упрямый баран, «АрсЬ, ньЕ ВрьИ сеБьЕ», — дразнит Шастуна он. — Что, наигрался с картами своими, и заебало?! Всё, Арсений к тебе потянулся, и скучно стало мне пиздеть? А я, блять, верил тебе, как придурок шарахался к тебе за раскладами! Ну что, добился своего? Всё, я больше не хожу на свидания с другим мужиком, а теперь совесть у тебя взыграла? — Арсений злится до той степени, что ему в лицо бьёт жаром, настолько ему противно от этого всего.

Он действительно настолько тупой, что раньше не додумался — Антон с ним просто поиграться хотел, развести на секс, может, как и все до него, а потом отшить. Арсений действительно наступил на те же грабли, на которых с умением скейтера уже разве что прыгает. Как всегда — он уже не уверен, что действительно есть смысл хотя бы пытаться, если все воспринимают его, как юлу, которой можно повертеть, пока она не закатится под диван, и забыть о ней до следующего столетия; или переезда. Но сейчас это особенно обидно — Антон же таким казался хорошим. Прямо хорошим, а не классным — это большая разница.

— Что? — вопреки вскакивает тут же Антон, и щёки у него горят, Шастун тянется к нему руками, явно пойманным вором смотрит, стыдливо так, ошарашенно, но Арсений делает шаг назад. — Да Арс, ты что, я хуй знает, кто тебя так обидел, но я правда просто… — он трёт лицо и вздыхает тяжело, пытается успокоиться, что ли — Арсений понять не может. Такие, как он, обычно, лишь фыркают и жмут плечами. — Короче, я в тебя влюбился быстро, ты же такой, блять, неописуенныйЭТО НЕ ОШИБКА. НЕ ОШИБКА. ЭТО СЛОВО КОТОРОЕ В МОЕЙ СЕМЬЕ ИСПОЛЬЗУЕТСЯ В РАЗГОВОРНОЙ РЕЧИ ЭТО НЕ ОШИБКА. СКВОРЕЧНИК НЕ УЧАСТВУЕТ В ФЕСТИВАЛЕ (это уже из мема)., запал и не отодрать просто, чуть ли не со второй встречи, думал, хуй с ним, пройдёт, а потом переехал, и не прошло нихера вообще, а ты всё к Андрею этому бегаешь. Я думал, мне кажется это, что ты тоже на меня посматриваешь так, котиком скучающим, знаешь? — он нервно усмехается. — Прости, я просто боюсь, что ты щас уйдёшь, и всё, пизда комарикам, — тараторит он, и сердце Арсения начинает таять.

Он встаёт столбом посередине комнаты, потому что теперь от этой искренности ему важно дослушать становится. Может, он поторопился с выводами так сразу — когда он только узнал, как будто был спокойнее.

— Стою. Комарики будут живы. Надеюсь, за пределами нашей комнаты.

Антон улыбается натянуто, но возвращается к своей пламенной речи быстро, пока его клад не отрастил ножки и не съебался с острова вплавь; простите Арсения, они с Антоном на той неделе пересматривали «Пиратов Карибского моря».

— Так вот, я думал, это я себе накрутил твои чувства там, или ты реально разрываешься, и ревновал просто лютейше тебя. Каждый раз ты просил расклады на Андрея, ну я и подумал, может, если всё по картам будет плохо, ты прекратишь? Еблан, знаю, но не мог же я тебе сказать в лицо, что я не хочу, чтобы ты встречался с ним, Арс.

Тот кивает — справедливо. Арсений бы вряд ли хорошо воспринял такое; если уж набивать, то свои шишки, а не вестись на чужие. Но сейчас уже всё равно, только камень с души у него падает огромный, просто Камень, с большой буквы, потому что Антону, вопреки всему, верится сейчас. Арсений рано начинает жечь мосты — те, может, железные, всё-таки. Антон и правда влюбился, а не хотел развести его на секс — тем более, он уже был у них. Да и Арсений — не популярная чирлидерша, и понтоваться им негде, да и нечем там; они в разных вузах, а до этой недели у него была не самая почётная причёска.

Так что, может, действительно, любовь. О которой Антон, ему, кажется, сказал пять минут назад.

— Погоди, я невероятный, но ты меня что?

— Люблю тебя, — тихо, но уверенно отвечает тот, взглядом его сверлить не переставая, смотрит за реакцией.

Арсению очень хочется только целоваться с ним, прямо так, в центре комнаты, но он ещё не всю злость выбросил и не всё сказал; нужно, чтобы как в любом деле — довести себя до нихуя себе, чтобы было охуеть как хорошо. Арсений Пиздомозглый-Сердежопый — удивительный вид змеи, которая нуждается в прочистке протоков и в процессе эволюции отбросила капюшон, потому что устала его таскать. А протоки потом этой самой любовью займёт — хули ему.

— Да и ты мне сам, блять, сказал, вот, Андрей с третьего этажа — суженый твой, катись колбаской по Малой Спасской. Тоже мне, блять, менеджер суженых.

Арсений понимает, что несёт полную чушь, которая Антона не убедит ни в чём, но в нём это всё бессилие накапливается с четверга, пока Антон как укушеный в жопу оленем бегает по учёбе и от него. Но Антон не хмурится в непонимании, не выглядит так, будто Арсений поехал кукушкой; у него только от удивления лицо вытягивается.

— Так ты помнишь?.. — тихо спрашивает он, а потом тоже начинает расходиться. — Блять, и хули ты не сказал? Я как конченый хожу думаю, если я скажу, что я по пьяни пизданул хуйню, ты у виска, блять, покрутишь пальцем и пошлёшь меня!

— В смысле помнишь? — в тихом недоумении замирает Арсений, но и оно не вечно. — Так это было?! Я думал, что я улетел на кукухиных крыльях в страну Психушка, блять, когда тебя потом увидел! А это «было» у него оказывается.

— Ну да, ты чё, не просёк? Нас же расформировывать начали до Нового года ещё, я и пришёл разведывать обстановку, Ирка, тем более, сказала, что у вас весело, а я зазнакомиться с людьми хотел! Естественно я напился в слюни и как любой уважающий себя бухой человек пошёл спать, где место было, это же общага. А тут меня какой-то припизднутый чел спрашивает, суженый ли я ему. Ну а я, напоминаю, бухущий в ничто, конечно я спизданул что первое в голову пришло, кто же знал, что у тебя реально есть какой-то друг Андрей, с которым вы решили на свидания пошляться!

— А может орать прекратите, у нас дырка, блять, в стене, и то что ты её завесил плакатом «Продиджи», нихуя не решает! — вопит Эд из соседней комнаты.

— А мы ещё и поебёмся щас тебе на счастье! — огрызается Арсений и возвращается к их скандалу — два как-то многовато. — Блять, и ты меня ещё в чём-то обвиняешь? Что ты мне доказываешь? Зачем ты мне доказываешь? Это вообще никак, нахуй, не соотносится с тем, что ты мне пиздел всё это время. Ещё и по этому поводу. М? — вздёргивает голову он, а потом, скалясь, тянется к ящику тумбочки. — А давай я тебе погадаю, может, хули?

— Ты не умеешь, — фыркает Антон, щуря глаза — явно чует подвох.

— Ничего, я брал уроки у одного таролога, у которого карты все наоборот, — улыбается Арсений язвительно. — Присаживайся.

Антон деловито падает на стул рядом, ждёт, что же будет дальше, но в них обоих нет особой спеси больше, и ругаться уже не так приятно, как было в начале.

— О, отшельник, смотри! Значит долбаёба, который язык отправил подальше от себя. Ты не знал, что по легенде вообще-то отшельник — это язык, который ищет своего хозяина! — Арсений показательно хмурится и вытаскивает ещё карту из колоды. — О! Жрец! Тоже долбаёба показывает, представляешь? Удивительно! — выпендривается Арсений во всю мощь. — О, влюблённые! Это значит два долбаёба, которые не могут нормально, блять, поговорить, — сдувается он в итоге и откладывает колоду. — Прости меня.

Он смотрит на Антона ласково и устало, потому что эти вопли отнимают все силы, руку его сжимает мягко, и Антон губы кусает, тоже, видимо, выдохшись.

— Я тоже молодец, всё говорил себе, что Андрей — точно проверенный вариант. Андрей хороший, правда, — качает Арсений головой. — Но проблема в том, что я к нему не чувствую ничего кроме дружбы. А к тебе чувствую. Я просто боялся очень — меня кинули с изменой раза три только за конец осени и зиму, Тох, — объясняет он. — Ну я и решил, нахуй всех, лучше пойти по изученному пути. А потом появляешься ты. Такой, блин, хороший. Ещё больше хороший, такой, что… нет слов у меня короче, Антон, — он поднимается из-за стола и опускается рядом с ним на корточки.

— И ты меня прости, — тихо роняет Антон.

— Только обещай мне, что больше никакого вранья, — просит Арсений и улыбается потом уже куда более задорно. — И хер я у тебя расклады теперь попрошу, знаешь.

— Обещаю, — кивает Антон, но потом добавляет возмущённо: — Почему?

— Потому что, во-первых, я больше не верю картам вашим этим; они не сказали, что мой парень — долбаеб, но всё-таки хороший. Парень же? — уточняет он чуть менее уверенно.

Антон улыбается теперь намного шире, взгляд у него блестит, такой обрадованный, счастливый, и он шагает к Арсению ближе; они целуются, шарят руками куда могут дотянуться двое.

— Парень, конечно. Конечно парень, Арс, — бормочет он счастливо, и едва не трескается от удовольствия это говорить. — Я своего парня у другого мужика отбил, чтобы сказать, что надо потерпеть до свадьбы, что ли?

— Ты не отбил. Я сам пришёл, — деловито заявляет Арсений; никакого варварства и патриархата в этой комнате. — А во-вторых, расклады мне больше не нужны.

— Почему?

— Потому что я не хочу знать, что будет дальше. Узнаю, когда «дальше» наступит.

— А может, я маньяк и убью тебя завтра.

— У тебя было много шансов, глупо ждать так долго, — ехидно улыбается Арсений. — А теперь давай уже трахаться, не будем разочаровывать Эдуарда.

— Только поэтому?

— Нет, конечно. Просто я давно тебя хочу. Всего много и сырный соус.

— Ты хотел сказать пасты побольше в королевскую ночь? — играет бровями Антон. — Но не пасты.

Арсений смеётся, утыкаясь лбом в его плечо.

— Ты дурак. Возвращаю долги за бутерброды. Обещал же дать.

— Серьезно, даёшь за бутики?

— Расстегни свой ремень безопасности, — поддерживает его чушь Арсений.

Как и любую другую его чушь — потому что они своим чушеплётством и сцепились с самого начала.

Антон дёргает завязочки на штанах, потому что он весь в домашнем — он весь домашний сам по себе, и Арсений путает пальцы в кудряшках без всякого сопротивления.

- И смети нахуй всё со стола, - добавляет Арсений.

- Но карты разлетятся.

- Сметай, говорю, у меня мечта такая, потом вместе соберём.

И Антон не сомневается больше - одним движением всё смахивает, сажает его на шатающийся стол, так жарко и решительно, что у Арсения дрожат коленки; хорошо, что он уже сидит.

Они целуются — на Димином столе, на тумбочке, на кровати, а потом в прачечной на стиралках, которые всё-таки поставили.

— Ударь меня, — шепчет Арсений уже в комнате, когда они лапают друг друга везде, где могут достать, а потом вполне однозначно сдвигает ладонь Антона на задницу.

Хлопок двери и бухтение Эда в коридоре смешит — а потом становится не до смеха.

Потом становится до стонов — и до шумного дыхания Антона где-то около.

***

Арсений лежит на его груди и гладит кожу тягуче — она нежная, почти бархатная, а ещё хорошо обработанная арсеньевской слюной; о, целебная слюна Пиздомозглой-Сердежопой змеи. Арсений хихикает со своих мыслей, но потом думает — он же так и не ответил.

— Чего? — хмурится Антон сонно, переворачиваясь набок.

— Люблю тебя тоже, — с улыбкой шепчет Арсений.

— М? — оглядывается Шаст.

— Люблю тебя, говорю, я тебе нагло не ответил, пока мы ругались.

Арсений тянется к нему и целует мягко — и на душе у него легко; хорошо так — больше он не носитель камней и гор на своих плечах. Зато теперь он очень счастливый; давно пора было всё это решить. Тогда поцелуев на всех поверхностях наяву стало бы на пару месяцев больше, и такого секса, когда Антон так потрясающе бьёт его по заднице, а потом зализывает-заглаживает, делает хорошо. Арсений смотрит на него, такого домашнего — ещё больше, потому что кудри теперь взлохмачены гнездом, а Антон сонный и развалившийся рядом с ним. Удивительно, что делает любовь — человек умудряется разлечься вдвоём с кем-то на узкой общажной односпальной.

Арсений тянется за телефоном — он хочет это сохранить; сегодняшний вечер творит чудеса. А может, дело не в вечере, а в отсутствии заморочек, распрей, стыда; Арсений конченый дурачок.

— Чё за фишка в конце секса фоткаться? — недовольно бубнит Антон, но в его голосе всё-таки слышатся смешинки.

— Просто захотелось заснять, какие мы красивые. Это наша первая нормальная совместная фотка, между прочим. До этого были только те, где мы в сопли бухие у Ирки на днюхе, — хмыкает Арсений, а потом целует Антона в шею и делает кадр.

— Ну, знаешь, в сопли бухие — это база.

— База наших отношений только если, — хмыкает Арсений и, ещё разок чмокнув его в губы, садится. - Кстати, я забыл.

Он тянется к щели между матрасом и основанием, вытаскивает коробок с картами и Антону протягивает с улыбкой.

— С днём рождения. Прости, что без упаковки, денег не хватило.

Антон немного заторможенно глядит на коробочку и тянется открыть; на его лице застывает восхищение, когда он разглядывает шесть жезлов на картонке.

— Такие охуенные, — бормочет, щупает их с упорством ребёнка. — Очень крутые, спасибо, Арсюнь.

— Ещё раз так меня назовёшь, я ночью их разрежу на сто частей и не пожалею денег, — ворчит Арсений, но всё равно улыбается — Антон восхитительная зараза. Обаятельная сволочь. Взгляд он от этой сволочи — скорее от смущения и тихой радости, прячет.

— На мне ты пробовать их не будешь. Я не верю больше картону твоему.

Он слышит тихий смешок и чувствует поцелуй в плечо, а еще ощущает на себе желающий взгляд, взгляд мягкий, любящий, и дёргает уголком губ. Антон гладит его поясницу, а Арсений млеет, конечно, но всё-равно стервозно откидывается на его руку и открывает томик Тарковского.

— Ну, потрахались и пора работать, — бросает Арсений, всем видом показывая: он несгибаем, он будет учить учёбу.

Однако Антон цокает глухо рядом, а потом просто приваливается к его боку и поглаживает бедро едва — просто ради чувства близости кажется; он не выглядит как человек, который стал бы принуждать Арсения — даже если бы ему просто чуточку хотелось бы быть доёбанным. Не заёбанным — всё лучше.

Стоит Арсению прикрыть член одеялом, в комнату крадучись заходит Позов — проверяет обстановку, чтобы на те самые члены не напороться, а потом, осознав, что опасности нет, снова приходит в своё любимое сучье-саркастичное состояние. Он ни капли не удивляется, только глаза закатывает и тянется к холодильнику за бутербродами. Его лицо, когда он начинает жевать, сидя рядом с двумя голыми мужиками, стоит видеть, но всего ценнее его снисходительное и раздражённое:

— Может вы разлепитесь?

— Хуй тебе, — в унисон гудят Арсений с Антоном ему в ответ.

Дима показательно чавкает и так упорно рассматривает птиц за окном, которые, зная, что у них на подоконнике вагон крошек, всегда долбят оконный отлив, что у него глаза едва ли не пробивают стёкла очков. Арсений, конечно, ничего не читает, а следит за этим чудным театром, который разворачивается у него на глазах. Но и это Позову наскучивает, и он, кидая короткие заинтересованные взгляды, всё-таки разворачивается к ним.

— Так чё вы, встречаетесь теперь? — спрашивает он, и Арсений улыбается мягко — Дима волнуется, надо же.

— Мы встречаемся, — подтверждает он.

— Ага, — гундит Антон куда-то ему в бок.

Тот уже отрубается, но продолжает упорно наглаживать Арсению ногу.

— Ну наконец-то, блять, — вздыхает Дима, и Арсений может поклясться, там слышится расслабление. — Заебали оба.

Арсений тихо хихикает, но не раскрывает секрет всё-таки чуточку сопереживающего, сердобольного Позова. Пускай и дальше строит из себя сухарь — Арсению приятно знать, что они всё-таки друзья.

— Узнал, что хотел? Ну и отлично, а теперь отъебитесь все, — просит Арсений, и Антон тут же начинает шебуршаться и пытаться вылезти из его объятий. — Нет, Антон, физически не надо отъебываться! — осекает его он.

Антон лениво улыбается, обрадованный, наверное, что ему не надо перекладываться в холодную постель; скоро засыпает. Арсению, конечно, жутко неудобно, но он не шевелится, потому что Шастун так мило, тихо спит, наконец ничем не терзаемый, видимо, тоже. Они оба натерпелись, засунув языки себе в жопы — всегда приятнее засовывать в чужую.

А Арсению свой недотрах за эти месяцы ещё отрабатывать и отрабатывать.

— Я рад за тебя, — признаётся Дима, сидя за ноутбуком, уже совсем ночью.

Арсений улыбается — тишь да гладь.

— И я за себя рад, — кивает он и ворошит почти невесомо кудри на чужой голове.

Раньше надо было со всем разбираться; если бы Арсений знал, что рядом с Антоном так хорошо, он бы разобрался. Хотя, он знал, но доверие — ключик к его сердцу, и Арсений доверяет; теперь почему-то да. Слишком он хороший, этот Антон Шастун.

Но за раскладами Арсений к нему теперь ни в жизнь.

— Зато не только карты трет теперь, — добавляет Дима в тишине минуту спустя, и нагло кряхтит от смеха, когда Арсений замахивается на него Тарковским.

Если бы было возможно, в Позова бы полетела книга; но на Арсении спит Антон. Точно нельзя будить, потому что какой он тогда ему парень. «Парень» — дожили, доотказывались от отношений; для каждой Пиздомозглой-Сердежопой змеи найдётся другая змея с дыркой на жопе в виде сердца. Арсений уверен, именно в этот раз всё будет по-другому. Всё-таки Антон его парень.

Он улыбается этому факту.